Солнце, тонкими пальцами, слегка развело тучи в стороны и взглянуло на землю. На самом краешке земли, у берега моря, замерла девушка. Волны бросались к ее ногам, перебивая друг друга и, заискивающе заглядывая в ее глаза, как-будто спрашивали: “А меня, правда, любишь? А меня? А меня?” Море ластилось к ней как собака, безмерной своей преданностью, навсегда завоевав признательность за верность. Солнечные лучи, попадая на золотистую россыпь песка, рождали озорных зайчиков, которые мгновенно рассыпались на волнах, и уносились вглубь моря, заворачиваясь в зелень воды. Волны наполнялись воздухом, меняя свой прозрачный цвет на насыщенно изумрудный. Они на глазах становились тяжелее, словно пряча на дне тайну и удерживая ее там насильно. День мирно шел к завершению. Соленые языки волн слизывали песок с ног Маруси. Солнце, чувственным ртом поцеловало закат, подсвечивая морскую зелень волн красноватой желтизной, которая растекалась сливочным кремом по гребешкам волн. Ближе к вечеру вода стала совсем теплой.

Неожиданно в морской пене прорезалось мускулистое мужское плечо, и опять ушло в море. Через минуту, уже совсем рядом, в широком замахе пронеслась сильная рука, затем сверкнули два темных глаза. Маруся словно зачарованная смотрела на человеческого дельфина. Дельфин появился снова, глотнул воздух и скрылся в кудрявой пене. Разомлевшее солнце, поддавшись волшебному уговору волн, тонуло в объятьях воды, не в силах расстаться сегодня с морем. Медленно, уступая желанию, оно оседало в темнеющую воду, расслабленно окуная свои лучи в изумрудную рябь и растекаясь жидким золотом по поверхности. Море заглатывало свою жертву не спеша, растягивая удовольствие. Солнечные лучи проникали все глубже и глубже, разжигая страстное томление на самом дне, откуда поднималось красное свечение над водой, разрастаясь над горизонтом, переходя в пламя заката. Небо меняло свой цвет, багровея от зависти, глядя на жаркое сплетение стихий. Маруся опять увидела мужчину- дельфина, который приближался к ней очень быстро, рассекая воду сильными руками. Всего несколько секунд и прямо перед ней выросла фигура загорелого пловца. Поравнявшись с Марусей, он приветливо кивнул и, чуть касаясь легкими ногами горячего песка, быстро побежал в сторону гостиницы. Солнце утонуло в море.

Маруся осталась в темноте.

 

В гостиничном номере охрипший телефон заходился в беспрерывном звоне. Маша протянула руку к раскаленной трубке и услышала нетерпеливый голос Виктора.

-Марина! Я соскучился. Как только ты уехала, в Питере затянуло небо серым сплошным и скучным цветом. Я одинок. Твой друг психолог полный идиот. «Освежить отношения, вы в тупике…» Ты улетела, и я теперь упираюсь носом в стенку Петропавловской крепости, а вокруг меня безумные дамочки в распахнутых шубах подставляют свои синие тощие тела отсутствию питерского солнца. И я закрываюсь от этой худосочной сексуальной агрессии, потому что умираю от любви к твоему сдобному телу, невзирая на все указанные психологом трудности. Возвращайся первым самолетом, я ловлю.

-Здесь сверкает молния и сыплется град, большие капли пробили дырки на купальнике, я сижу в номере и не могу выйти на улицу, потому что горошек нынче не в моде. Пришли мне новый купальник немедленно, осталось два дня до моего отлета.

-Мариночка, на то, чтобы прислать тебе купальник уйдет четыре дня и после твоего отъезда по поддельному паспорту,его получит старая и некрасивая тетка. Она нацепит купальник на себя и испортит своим видом отпуск абсолютно всем. Поэтому уже сегодня, ты должна позаботиться о своих соседях, если уж моя смерть тебе глубоко безразлична. Выходи на улицу голой, пусть они узнают, что такое красота.

Маша подошла к зеркалу, оттуда торчал облезший красно-коричневый нос и уши, на которых лохмотьями висела паутинка лопнувшей кожи. Ярко-алые, потрескавшиеся от соли, губы запеклись в поисках пресной воды. На загорелом лице два огромных зеленых глаза вдруг широко открылись и стали жалобно просить Машу вернуться на берег и найти человека-дельфина. Выгоревшие ресницы хлопнули в тон сердцебиению. Ногам хотелось вынести загорелое тело за дверь гостиничного номера как можно быстрее. Маша резко отвернулась от двери и направилась в душ.

*

В ресторане далекой южной страны экзотика, равно как и неожиданности, были абсолютно исключены. Туристическое агентство забрасывало полные самолеты десантников, желающих сбежать от промозглости весенних улиц в России. Отель был переполнен соотечественниками. Дельфин ужинал в одиночестве. Маруся запретила сердцу выпрыгивать из груди и постаралась спросить как можно спокойнее.

-У Вас свободно?

Но от сухости горло перехватило, и она некрасиво закашлялась. Дельфин быстро налил воды в стакан и передал его Маше. Маша схватила ртом несколько глотков, не переводя дыхания, и от этого закашлялась еще больше. Из глаз покатились слезы, ей хотелось провалиться сквозь землю и запрятаться там навсегда.

-Да не чахотка ли у вас, девушка?

Спросил Дельфин со смеющимися глазами .

– А вы ли не врач ли?

-Да. Детский.

-Я уже в подростковой поликлинике.

-А я уже испугался, что мне вас лечить придется.

-Доктор, а как твое имя?

-Архипкин.

-Странное имя для доктора.

-Родителей не обсуждают. А чем тебя наградили папа с мамой?

-Ты плохо видишь?

-Хорошо, скажи мне самое выразительное женское имя.

-Классическое русское имя.

-Опять Маша?

-Маша, без опять!

-Значит, Маруськин.

Маруся вдруг почувствовала себя легко и уверенно, будто бы знала Дельфина с самого рождения и никогда с ним не расставалась.

Маруськин с Архипкиным прожили несколько дней в море и постели, лишь ненадолго возвращаясь на землю, чтобы перекусить.

На зубах хрустел песок, избавиться от которого, было невозможно. Мир казался смешным, соленым и эротичным. От беспрерывного выброса сексуальной энергии они опьянели и обессилели. Маруся оторвалась от полудремы и увидела над собой два счастливых темных глаза.

-Маруськин, мне нужно идти. Сейчас. А ты спи. Спокойной ночи.

Довольное лицо Марусика расплылось в улыбке и провалилось в сладкий сон.

Проснулась она уже утром от здорового чувства голода. Встала с кровати, натянула на голое тело длинный льняной сарафан, взяла с тарелки недоеденные вчера креветки и направилась по коридору к комнате Архипа. На ходу она попыталась привести свою счастливую физиономию с плывущей во все стороны улыбкой в приличный вид. За этим занятием ее и застала горничная.

-А у меня к вам письмо! Вот, оставил жилец 524 номера. Когда рассчитывался.

-Спасибо С трудом проговорило Плывущее От Счастья Лицо. Затем Лицо взяло конверт в руки и продолжило путь в конец коридора.

-Девушка, он уехал.

Маруся постучала в дверь.

– Девушка, вы меня слышите, он уехал.

-Простите, это вы мне?

-Да, конечно, вам. Мужчина из 524 номера уехал и оставил вам письмо.

– Как уехал? Куда?

-Как я знаю? У вас письмо в руках.

Маша медленно разорвала конверт “ Спасибо. Мне никогда не было так хорошо.” Маруся читала опять и опять, ничего не понимая. От напряжения у нее закружилась голова, и белые стены коридора, слившись с потолком, поползли на нее со всех сторон. На ватных ногах Маруся прошагала до дверей своего номера, открыла дверь. В эту минуту все ее внутренности скрутило, ее затошнило и прямо на ковер вывернуло утренними креветками. Из глаз потекли слезы, Маруся, потеряв сознание, упала. Очнулась она от холода. Горничная положила мокрое полотенце на ее голову.

– Получше? Это от солнца. С непривычки. Сейчас будет легче.

Маша встала и пошла к балкону, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Уже подойдя к открытой двери, она бросила взгляд на недоеденный вчера рыбный ужин. Горькая волна тошноты опять подкатила к горлу, и она бросилась в туалетную комнату.

Стех пор как родилась Матрешка, в жизни Александры появился особый солнечный свет и смысл. Появление внучки подарило ей абсолютное блаженство. Материнство самой Александры прошло очень быстро. Сначала оно омрачилось начинающимся алкоголизмом мужа, затем разводом и уже в 30 лет она осталась одна с дочкой, перенесенным инфарктом и карьерой. В результате все сложилось замечательно. Дочка выросла, правильный режим дня поддерживал больное сердце и к 45 годам она стала заведующей кафедрой. Все удавалось легко, в обмен на отсутствие простого женского счастья. Мужчины вносили в ее жизнь досаду и разочарования. Рождение Матрешки испарило многолетнюю горечь. Вся нежность, годами скопленная под деловыми блузками, вылилась на эти пухлые ручки и щечки. Не было в мире никого роднее, любимее и дороже. Александра с радостью подхватила внучку, освобождая вечера для дочери и зятя.

Сегодня ее внучке Матрешке исполнялся годик. Александра старалась как можно скорее закончить встречу с аспирантом. Она пригласила его даже к себе домой, чтобы сократить время на дорогу. Аспирант же никуда не торопился, он старался расположить к себе будущего куратора, пересыпая юмором свои бесконечные вопросы.

Дверь отворилась без стука и в кабинет вошла молодая женщина с ребенком. Сердце Архипа остановилось. Перед ним стоял чуть располневший Маруськин с рыжей кудрявой девчушкой на руках. Маруся присела на стул, чтобы не выронить ребенка из рук. Архип закрыл глаза. На руках у Маши сидела его детская фотография. Архип чувствовал, как холод забирает его конечности, морозит позвоночник, лицо, уши. В этот момент Александра протянула Архипу папку с бумагами и спасительно произнесла.

-На сегодня, голубчик, все, не могу больше уделить вам времени.

Архип взглянул на преподавателя стеклянными глазами и, не говоря ни слова, быстро вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь. “Скажем прямо, не очень-то учтиво, “ -удивилась Александра.

Через две недели Александра вернула аспиранту его работу и вежливо отказалась его курировать.

– Детский лейкоз – это не совсем моя тема. Поговорите еще с профессором Ладиковым. Мне думается, его ваша работа должна заинтересовать. К тому же, курируемый им Дрогбышев, защищается через полтора месяца. Есть большой шанс, что он вас возьмет.

Лицо у аспиранта было непроницаемым и, по-прежнему, неприятным для Александры. Мужчины, в принципе, не оставили доброго отношения в ее душе, а этот, холеный красавчик, вызывал отрицательные эмоции уже тем, что скоропалительно сделал предложение дочери их ректора. Молодой человек появился из ниоткуда и слишком динамично продвигался по карьерной лестнице. Архип не проронил ни слова, пока Александра объясняла ему ситуацию на кафедре. А потом вдруг спросил:

-Сколько вашей внучке?

-Год и две недели.

-Она родилась в срок?

-Вы что-то заметили? Скажите, вы ведь практикующий доктор.

– Она родилась доношенной?

-Вы меня пугаете, Архип.

-Вы можете ответить мне на мой вопрос?!!!

-Архип, вы нездоровы? Александра вдруг увидела собачью тоску и слезы в глазах аспиранта и совсем растерялась. Вместо лощеного карьериста она увидела перед собой растерянного мальчишку. Эта перемена не имела никакого объяснения. Александре стало ужасно неловко за себя и жалко Архипа.

-Я думаю, что мы встретимся через неделю, вам лучше пойти отдохнуть. Перенапряжение сказывается.

В четырехугольнике пятиэтажек, в самом центре, располагалась детская площадка, на которой Маша выросла. Много лет у нее не получалось пройти к своему подъезду спокойным шагом. До восьми лет она бежала, не в силах хоть на минуту изменить скорость познания мира. Затем скакала в припрыжку, стараясь как можно ближе подняться к небу, чтобы одним прыжком пролететь над зеленым островком с песочным кораблем посередине. Годам к двенадцати, скакать стало неудобно, из-за проживания по соседству объекта ее тайного обожания, и Маша научилась сдерживать пляшущие ноги. При этом она раскачивала из сторону в сторону свои длинные волосы, забранные сзади в конский хвост. Хвост вычерчивал невообразимые зигзаги в воздухе, живя в гармонии с невообразимыми фантазиями, которые роились в ее голове. Это заметно сокращало путь к дому и веселило ее. Лишь перед самым подъездом, она прекращала любые вольности в движениях и даже выравнивала дыхание. Маша выпрямляла спину, стирала с лица улыбку, одергивала короткую юбку, и, чуть касаясь земли, нерешительно выходила на суд сидящих на лавочке соседок- пенсионерок. Те встречали Машу придирчиво-соколиным взглядом, прерывали свой бесконечный осудительно – обсудительный поток красноречия и ощупывали Машу взглядом, выясняя, не прячет ли она чего-либо от правильного и устоявшегося общественного мнения. Самым могущественным представителем этого мнения была Управдом Баба Катя. Когда в шесть вечера по квадрату двора звучала сирена: «Ииигорьььь Доооомой!!!!», вся детвора застывала на месте, перебирая в сознании свои грехи. В основном грехи были связаны с тем, что при игре в «выбивного» мячи попадали на газоны с цветами, и под мучительные нотации безапелляционных пенсионерок нужно было пройти как по эшафоту за своим мячом по газону, не соприкоснувшись с землей. Второй пыткой, после освобождения мяча от газона, была необходимость сказать «Здравствуйте!» своим мучителям. Это было бесконечно страшно, страшнее, чем написать контрольную по математике за четверть. Пройти мимо строгих пенсионерок нужно было не выдавая своего страха пред ними, и поприветствовать их ровным голосом без признаков какой-то, спрятанной от бдительных глаз, жизни. Сидящие памятники нравственности наводили на Машу невообразимый ужас своими рентгено-чуткими глазами. Под этими взглядами нужно было вдобавок увернуться и от жесткого удара дверью, ибо безжалостные пружины двери дерзко и весело пытались расправиться с Машиной напряженной спиной. За дверью уже можно было выдохнуть. И вприпрыжку, через одну или две ступеньки, влететь на пятый этаж. Маруся улыбнулась своим детским страхам и взглянула на скамейку.

На скамейке сидел Архипкин. Он неожиданности она села рядом. И мучительно замолчала. Шли минуты.

-Марусик ты прости меня. Я думал, что все у меня пройдет за неделю. А потом понял, что потерял самое главное, а найти не смогу.

Маша чувствовало, что что-то инородное перекрыло ей горло и мешало дышать

. -Матрешка ведь моя дочь, правда?

-Это моя дочь. У нее есть отец, а у меня есть муж.

-Маруськин, все с ошибками. Мы умные и сильные, мы сможем справится и найти выход.

Марусю охватило холодное безразличие. Внутри все онемело и словно выросло в размерах, вытеснив из нее все чувства и мысли. Бесцветным голосом она ответила.

-Мне пора. -Я завтра женюсь. Скажи что-нибудь…

-Горько.

Архипкин встал и зашагал в сторону троллейбусной остановки через островок Марусиного детства. Она смотрела ему вслед и старела … на пять лет, на десять…

Конец августа выдался необыкновенно жарким и сухим. Природа напоследок цеплялась за шею блекнущей пыльной зелени, словно хотела избежать своего увядания. Поднимаясь с Матрешкой на руках на пятый этаж, Маша задыхалась и открывала дверь с большой надеждой, что за дверью ее поджидает заслуженный отдых. Открывая дверь, Маша услышала, как захлебывается в звонках ее телефон. Маша устала, ибо сегодня все шло в обратном направлении от желаемого. Ничего не получалось. «Не мой день…»- успокаивала себя Маша. «Главное, добраться домой и затаиться там до утра, удача вернется.» Но едва переступила она порог дома, как опять ее встретила странная картина, повторяющаяся уже две недели. По теплому, освещенному мягким солнцем паркету, прогуливались голуби. Матрешка залопотала: “ Бабуля…. И пошла искать бабушку. Форточки оставлялись открытыми все лето с того времени, как Маша себя помнила, и никогда раньше птицы в квартиру не залетали. С неприятным постоянством последние дни ее встречали непрошенные гости. Голуби расхаживали чинно, будто бы это Маша приходила к ним, нарушая заведенный распорядок. Они ничего не пачкали, ни к чему не прикасались, бессистемно передвигались по паркету, словно совершая ритуал. Казалось, они не нуждались ни в чем, кроме неспешного самосозерцания. От их уверенного спокойствия у Маши зашкалил уровень раздражения. Она вскинула руки вверх. Голуби, недовольно огрызаясь, неспешно взлетели вверх. Она подбежала к балкону и широко его распахнула. Голуби продолжали цокать по паркету, не обращая на нее внимания. Терпение Маши лопнуло. Нелепо и страшно размахивая руками, хрипло, будто каркая, Маша закричала:

-Убирайтесь отсюда. Чего вам надо от нас!

И внезапно осеклась, услышав жалобный голос Матрешки доносившейся с кухни:

-Мамочка, тише, ты же бабушку разбудишь, она спит себе на кухоньке.

Мария поспешила к Матрешке. На полу лежала мама. Ее вытянувшееся тело застыло в странной позе и казалось еще тоньше и длиннее. Маша видела, что случилось ужасное, но сознание отказывалось реагировать, и Маша невидящими глазами осматривала кухню. Мозг отказывался принимать реальность и искал лазейки, чтобы его изменить. За столом сидел Виктор, сжимая голову руками. Он смотрел перед собой, лицо его было страшным и позеленевшим. На столе перед ним лежал листок бумаги и разорванный конверт.

Маша перевела глаза на стену. Приятный прежде абрикосовый цвет казался химически резким настолько, что выступили слезы. Причем казалось, что стоит перекрасить стену в белый цвет, как тут же появится возможность переписать и события этого дня. У Маши заныли сведенные мышцы, словно от судороги, ей захотелось вернуть сегодняшнее утро назад, вцепиться в маму, не давая ей ни на секунду возможности остаться одной. Ей казалось, что ошибкой этого дня было ее «Пока-пока», сказанное легко и беззаботно, когда мама пыталась поцеловать Машу в коридоре. Надо было остановиться, посмотреть еще раз и наглядеться. Зацепиться, удержать, остановить и изменить этот день. Эта мысль пронзила застывшее сознание Маши, и бессилие превращалось в чувство вины за случившееся.

Маша села на стул как в вату. Глаза ее уперлись в белый конверт, на котором было написано «Маше». Конверт был разорван. Листок бумаги лежал рядом с конвертом на столе. На нем было написано.

«Маруськин! Одно твое слово и я все остановлю. Мы будем втроем, ты, я и наша дочь. Счастье гарантирую. Позвони мне по телефону 560-44-26. Регистрация назначена на 10 утра завтра. Будь сильной девочкой и сделай нас счастливыми. Архипкин.»

Маруськин без интереса посмотрела на перекошенное от боли лицо мужа. И тихо заскулила.

На сорок первый день после смерти мамы Виктор ушел из дома. Пух с тополей продолжал влетать через форточку в опустевшую квартиру. В маминой комнате спала Матрешка. На кухне звенела тишина. Она отражалась в начищенном мамой чайнике, смахивала безмолвные слезы маминым фартуком с вышитыми птицами. На маминых книжных полках собралась пыль и за стеклом безучастно сверкали ее любимые фарфоровые чашки. Маша никак не могла понять, куда может изчезнуть то, что было всегда. Она помнила маму очень молодой и красивой,с выпечкой в большом тазу, которую она готовила на всех соседей. Она пекла вкусные булочки и пирожки и любила всех угощать. Рядом с ней молодой папа, шутливо дразнящий Машу “старуха Изергиль”. Спустя десять лет мама сильно похудела, переживая развод с папой. Мама заморозилась, ущла в работу. Когда, оторвавшись от книг, мама возвращалась взглядом к Маше, дочь видела в глазах матери пустоту. Даже когда мама смеялась, ее глаза оставались безжизненными. Лишь Машина беременность разбудила ее и вернула к этой жизни.

После ухода мамы Маша старалась включить свет во всех комнатах, но все равно она оставалась в кромешной тьме. Мамы больше не было. На душе Маши чуть нарастала тоненькая нежная кожица, которая все время лопалась и через нее опять сочилась кровь в рваное сердце.Проснувшись, захныкала Матрешка.

– Хочу к бабушке….. –

Я расскажу тебе сказку. Про девочку-школьницу. Про юбку.

– Неинтересная сказка. Маша вдруг громко заплакала.

-Мамочка, я больше не буду так говорить. Хорошая сказка, не плачь.

Архипкин с женой возвращались из отпуска. В аэропору сильно закричал ребенок, а затем заплакал жалобно, как котенок. Архипкин повернул голову и неожиданно увидел рыжий шар волос Матрешки. Бросился к ней. Совсем чужая женщина держала на руках чужого мальчугана на руках. Вернувшись, он встретился с ясными глазами жены Ирины. Идеальной формы розовый рот улыбнулся, и красивый женский голос произнес.

-Всему свое время милый. Еще три года потерпи, и это блаженство мы сможем себе тоже позволить.

Рыжего мальчугана уносили все дальше и дальше. В самолете Архип молчал и много пил. Едва зайдя к себе в дом, он сразу же прошел на кухню и налил себе коньяк. Ирина, стильная, затянутая в узкое платье, запредельно красивая внимательно следила взглядом за мужем. Впервые за четыре года брака она видела мужа пьющим. При этом,независимо от количества выпитого, Архип оставался трезвым, и лишь его застывший взгляд становился все более жестким и колючим. Ирине стало не по себе.

-Милый, мне, кажется, тебе уже хватит.

Архипкин не пошевелился. Он продолжал безучастно смотреть на вазу с цветком.

-Дорогой, у нас все в порядке?

-Когда я женился на тебе, то не рассказал о себе самое главное.

-Ты уверен, что именно сейчас правильное время для этого разговора? Мягко и тепло улыбнулась жена.

-Я не сказал, что у меня растет дочь.

-Дочь? Какая прелесть. Я хочу ее увидеть. Как ее зовут?

Ирина не переставая улыбаться.

-Архипкин, как и меня.

Тихо сказал Архип, и, не глядя больше на жену, вышел в дверь.

Маша только заснула, как тут же в дверь бесцеремонно позвонили. Спросонок, даже не спросив кто звонит, она распахнула дверь и тут же обмерла от жуткого леденящего холода. В дом входил Архип. Маша, не двигаясь, осталась стоять в коридоре.

Архип прошел в комнату, сел за стол. Спокойно оглядел комнату.

-Странно, цветы, книги, телевизор, нет самого главного….

-Я что-то забыла? Разве тебе еще что-то нужно в жизни?

-Да, дочкины игрушки.

-Она на даче у родственников.

-Временно?

-Временно….. Я в этом не разбираюсь. А кто здесь навсегда?

-Я! Я здесь навсегда!

Маша отвернулась к стене. Плечи обожгло. На них легли две ладони. Огонь мгновенно проник внутрь, и заныло сердце. Двое стояли не шевелясь. Сделать любое движение было страшно. К счастью или несчастью Маша еще не знала. Но с той минуты, когда ее замерзшие плечи стали отогреваться в теплых ладонях Архипа, она поняла, что все, что будет после, уже не имеет большого значения.