«Люди уходят от Земли, не думая, что им придется вернуться сюда же».

«В самые трудные дни … считайте, что вы счастливее многих. Будем признательны»!

Н. Рерих

Книга Вторая

Венеция

0_7b4ac_238d8e3_origВенеция просыпалась в то утро неохотно, выставляя в узкие проемы улиц дворников и профессиональных нищих. Старушки, застывшей сгорбленной скульптурой на фоне блеска бутиков Guchi и Armani, будили щемящее чувство жалости и желание броситься немедленно на помощь. Блуждая по лабиринтам города, окончательно потерявшись, и попав в тот же узкий проем, взгляд быстро узнавал знакомую мизансцену. Жизнь, как обычно, превращала трагедию в фарс. Воспоминания о щедро высыпанной помощи в вечно пустой стаканчик, вызывали усталую усмешку. Мир скучен и однообразен.

Солнце торжественно и неторопливо проливало свет на площадях, скверах, пробираясь в темные улочки, сверкая на кружеве решеток и острие гондол. Но даже ему не дано было разрезать плотную гладь воды, свято хранящей тайны в неприкосновенности. Великолепие каналов, цвета темнеющей бирюзы, притягивая взгляд, обесценивало отдельную человеческую жизнь, не испытывая при этом никакого сожаления. Витиеватая красота Венеции выглядела в то утро нелепо и вычурно, раздражая мое скорбное одиночество. Голуби, равно как и пошлые, доступные по цене для любого туриста, намалеванные акварельки на продажу, были узнаваемой достопримечательностью площади Святого Марка. А Бога в то утро в базилике не было, он оставил лишь свое растиражированное изображение в храме для бесчувственных к чужой религии туристов, заполнивших своей суетливой праздностью намоленное место. Шепот моей молитвы, натыкаясь на ледяной мрамор храма, растворялся в январской сырости. Я шагнула в открытую дверь послеоперационной палаты.

Вторник

Прежними остались глаза и голос. Ко всему остальному нужно было привыкнуть мгновенно, не выдав своих эмоций. Я легко пересекла разделяющие нас годы разлуки и прикоснулась губами к сжигаемому внутренним жаром лицу, в котором спустя шесть часов после операции не было ни кровинки. Она прошептала.

-Ты не пугайся, я в порядке. В субботу мы летим с тобой в Париж.

Казалось даже на лице Христа, застывшем на католическом распятии на противоположной стене палаты появилась легкая улыбка сомнения. У меня не было права на подобные чувства!

bebe_blackМы не общались шестнадцать лет. Каждый из нас, мысленно обвинив противоположную сторону, ушел, не оглядываясь, своей дорогой. Новости друг о друге, доходившие от общих знакомых, особого волнения в душе не вызывали. Четыре месяца назад я услышала от Оленьки то, во что невозможно поверить.

-Лара уже второй год больна.
-Дай мне ее телефон.

Спустя минуту я слышу в трубке родной голос и непонятное мне слово «Pronto”. Мы радостно и беззаботно болтаем, как будто не было разрыва, за который успели родиться, и вырасти наши дети. Ее простой вопрос оставляет меня в неприкрытой наготе, спрятаться негде – я теряюсь:

-Тебе сказали, что я болею? Ты поэтому звонишь?
-Мы не будем об этом говорить. Я буду в Европе в январе. Заеду к тебе. Хотелось бы увидеть Париж.
-Ты любишь Париж?
-Пока не знаю.
-Это мой самый любимый город на свете. Я полечу с тобой!
С лово «рак» произносится чуть слышно, одними губами. Оно, как неожиданная пощечина выбивает из нашего сознания и памяти все, что было значимо до этой секунды. Сбивает с ног мгновенной переоценкой прошлого и настоящего. Дар речи потерян, сознание пытается справиться с пониманием смысла услышанного. Привыкнуть невозможно. Потери невосполнимы. На смирение с уходом близких требуются годы, иногда не хватает жизни, и мы искусственно задерживаем в своей памяти ушедших, поддерживая иллюзию их присутствия до собственной смерти, за которой встреча. Болезнь приходит неожиданно, опустошая судьбы, обворовывая семьи, уничтожая будущее.

Предновогодняя суета в моем доме прервана твоим звонком. Бравурная музыка наступающего праздника заглушается твоим слабым, уставшим от борьбы, голосом.

-Я больше не могу, мне больно.

В одно мгновение твое дыхание связывает нас накрепко, меняя представление о пространстве. Мир сузился, между Италией и Америкой не осталось даже свободного воздуха. Лишь мое желание остудить твою боль. Я здесь, я рядом, слышишь, Ларка. Новогодняя индейка, разряженная под голубую обезьяну, нелепо замерла в одиночестве на праздничном столе. Торжественность наступающего нового года растворилась перед ценностью каждого проживаемого мгновения. Сколько человек может вытерпеть? Короткие гудки в телефонной трубке не прервали связь между нами.

Ларка, помнишь, как в детстве? Слепая вера в чудо. Я подую и все пройдет. Я скоро приеду. Мы накроем с тобой стол, и будем праздновать каждый час в этой жизни. Мы сядем вдвоем. Мы будем бесконечно завидовать сами себе, сидящим много лет назад за неуклюжим квадратом общежитского стола, сервированного алюминиевыми вилками. Какими мы были счастливыми. Наш мир был полон романтики, быт более чем прост. Мы купались в сложных переплетениях чувств. Наши недюжинные усилия прилагались ни к учебе, ни к карьере, ни даже к удачному замужеству. Мы хотели быть любимыми. Стипендия немедленно спускалась на необходимый наряд, который однозначно, раз и навсегда давал Ему понять, что Он владелец самого большого сокровища в мире. А на следующий день мы, не имея денег, питались макаронами и квашенной в тазике капустой, до следующей стипендии. Но как мы при этом выглядели! Ларка, как мы выглядели с тобой. Разве лучшие модельеры мира могут сегодня нам что-нибудь предложить? Мы так проигрываем сегодня, не имея сшитой тобой юбки из черного бархата, которую делили на троих.

Трое – это Оля, Лара и я. Вернее, их было уже двое, когда в их жизни появилась я. Оленька и Лара были абсолютно разными. Оля – уравновешенная, прекрасно воспитанная, эффектная блондинка с утонченными чертами лица и изящными пальцами рук. Оленька была единственным ребенком в своей семье. Защищенность, которую ей дала забота и любовь близких, обуславливали ее мудрость в отношениях с миром. Спокойная, деликатная, бесконфликтная, она не теряла самообладания в критические минуты. Только ее большие глаза из голубых становились темно-синими, за ними пряталась гроза, которую так никому из нас увидеть не пришлось. Грозы и молнии сверкали в скрытой от постороннего взгляда Олиной истории любви. Поворота ключа в замке, одного взгляда, было достаточно, чтобы мгновенно понять, что происходит в душе подруги. И после этого мы объединялись двое против одной. Либо для того, чтобы обстоятельно доказывать, что подружка тратит свою жизнь на человека недостойного, либо с блаженными улыбками выслушивали отчет о самом чудном и замечательном мужчине на свете и радостно с этим соглашались.

Лара была прямолинейна и резка в суждениях. Эмоции перехлестывали ее, и пулеметные обоймы обидных слов достигали всех. Переполненные убийственным юмором, безжалостной уверенностью в своей правоте, они редко кого оставляли равнодушными. Больше всего попадало самым близким подругам. Оленька, шутливо называла Лару «королевой такта»! На Ларку многие обижались в то время. Мы как-то вспоминали студенчество с однокурсницей Мариной, сильный характер которой не уживался с колоритными особенностями непосредственной Лариной натуры. Конфликтов между ними было достаточно. И вдруг, Марина мне говорит:

-Я расскажу тебе историю, которую я чаще всего вспоминаю. Ты помнишь Ларин белый пиджак?
-А кто же не помнит?

Эффектный пиджак из белого льна Лара сшила себе на втором курсе. Лара относилась к пиджаку настолько любовно и ревностно, что даже пыль не решалась присесть на белоснежные лацканы. Мы же с Олей могли на это произведение искусства только осторожно взглянуть. Мысль о примерке была столь же реальна как полет в открытый космос. -Мы с Ларой возвращались из института по Невскому проспекту. Я рассказывала ей о своем романе с московским телевизионным режиссером, о том, что он меня пригласил на премьеру. Премьера завтра… Я на Невском, он в Москве. Лара вытащила деньги из кошелька и сказала: «Через двадцать минут поезд уходит с Московского вокзала. Беги скорее, не раздумывай. Только… выглядишь ты не празднично…». Секунду подумав, она сняла свой знаменитый белый пиджак, протянула его мне и тихо попросила: “Ты только осторожнее, хорошо”? И я побежала! А самое удивительное, что она этой истории не помнит… Роскошное Ларкино тело находилось в полной гармонии с огненным характером. Если у мужчины имелась способность думать о взаимоотношении полов, то, встретив Лару, откликнувшись всем существом на призывные изгибы девичьей фигурки, увлекающей вожделенный взгляд по манящей линии бедра, он, сам того не замечая, попадал в роковую ловушку. Погруженный в сладострастный мир сексуальных мужских фантазий, он не имел никакой надежды на скорое освобождение, от раздирающих не только его душу, желаний. Положение для бедного мужика навсегда определялось как безысходное. Несчастный обрекался на мучения при созерцании невинности, разлитой в голубых глазах. Большой, чувственный рот, с чуть обнаженными зубами завершал сексуальное воздействие на уставший от ожидания мужской организм. Спасения не было. Беда пострадавшего заключалась в том, что характер у Лары, равно как и бедро, был крут. Ее решительная жизненная позиция была несгибаемо проста: Только по любви! Обреченный на постоянное неудовлетворение бурных мечтаний, мужской глаз уже через короткое время становился жестким, раздражительным, побуждая хозяина к беспощадному отношению к любым промахам Лары. Зато постоянная боевая готовность к отражению любой атаки, сопротивление напору основного мужского инстинкта, закалили и без того неслабый Ларкин характер. Один из отчаявшихся поклонников нарисовал ее портрет, сумев передать несколькими штрихами особенности обожаемого тела и души… Лара в задумчивости посмотрела:

-Чего-то явно не хватает….

И подписала внизу: «Люблю себя за ум, красоту и скромность!» Подумав, “скромность” – подчеркнула, как основное.

Иная судьба выпадала тем редким счастливчикам, в которых Лара влюблялась. Она была готова на все ради любимого – без лимитов, условностей и предрассудков. Но какому мужчине нужен такой дар?

Ларка, про тебя нужно написать книгу.
-Очень много книг написано про то, как женщины борются с моей болезнью. Но они все такие правильные, скучные и одинаковые. А нужно написать про таких неправильных как я.
-Я напишу.
-Только ты весело про меня напиши.
-Весело?.. И мой голос не спасает даже актерское прошлое.

-Тогда вообще не пиши!

Чай из чернослива дал минутную передышку в послеоперационной лихорадке. Через капельницу втекали жизненные силы.

-Лара, а как ты жила после того, как мы расстались?
-Как жила, … организовала театр. Нашла спонсора. Красивый театр. У меня актрисами были гимнастки. Девчонки шестнадцатилетние. Придут сорокалетние мужики на представления. От деньжищ карманы пухлые, а слюни, при взгляде на Лолит в гимнастических купальниках, даже из глаз текут. Вот мой спонсор решил этим самцам девчонок для утех продавать. Я взмолилась: «Что же ты делаешь, они же все переломанные, здоровье свое в спорте оставили. В шестнадцать лет – пенсионерки спорта. А ты их еще добить хочешь»?

У спонсора свои задачи. Я побежала крышу искать – нашла холдинг. Ты знаешь, что такое холдинг? В начале 90-х бандиты в группы организовывались. Они работали как царевичи из сказки – махнули рукой, выбирайте под свой цветник это прекрасное здание в центре Питера или это, а из другого рукава строительный проект, и все за одну ночь сделали. Не подумай, что из большой любви к искусству. Убрать им надо было моего спонсора с дороги. Холдинг – это расширение влияния. Спонсор как узнал о моей новой дружбе, пообещал моего сына привезти в багажнике. Моего беленького Максима в багажнике. А мне и спрятать его некуда, все контакты мои известны. На встречу со спонсором я пошла обвязанная холдинговскими микрофонами. Им нужна была запись угроз спонсора в адрес холдинга и рэкетиров. А у него матерная истерика в мой адрес разыгралась, чуть не придушил. Спонсор под крышу идти не хочет и не собирается ни с кем делится. Тогда ребята из холдинга подъехали за женой и детьми спонсора. Он все до копеечки отдал, от всего отказался. Здесь холдинг ко мне интерес мгновенно потерял, и осталась я в этом мире один на один со своим страхом. Максимку спрятали в Белоруссии, на даче у очень дальних родственников. На улицу не выхожу, живу у подруги. Однажды звонит мой знакомый Миша, авторитет. Оставляет у подруги свой телефончик и просит перезвонить. Перезваниваю. Жалуется на плохую слышимость в телефонной трубке (потом узнала, что это постоянный прием с наивными девушками сбоя не дает) и просит встретиться. Встречаемся. Он с ходу делает предложение.

-Наслышан про твои дела. Переезжай ко мне жить. Забирай ребенка.
-Я тебя не знаю, ты меня… Я привыкла по старинке: ухаживания, цветы, кино, ковровая дорожка.
Он подъехал через полчаса. Посередине питерской зимы его машину распирало от роскоши живых цветов. Голландские розы, тюльпаны, нарциссы, небрежно наваленные кучей в салоне, держались гордо, не позволяя, усомнится в своей исключительности и превосходстве. Миша попросил указать место, где постелить ковровые дорожки. В руках билеты на киносеансы до конца дня. Я переехала. Страх переехал со мной. Ко мне был приставлен круглосуточный охранник. Страх просыпался вместе со мной по утрам. Я, открывая глаза, поднимала бутылку с пола и пила, чтобы забыться. Единственное, что видела в то время – сидящего перед диваном охранника, который безучастно смотрел на меня. Однажды спросила.

-Ты умеешь говорить?
-Нет. Только стрелять.
Мне еще страшнее стало. Так продолжалось недели две. Однажды будит меня охранник. Открываю глаза. А он пакет с фруктами мне подносит, на свои деньги купил, и просит меня поесть.

-Жалко, помрешь ведь скоро.

Так я и стала выкарабкиваться. Со временем забрала сына к себе. Странная у нас жизнь была. Я ничего не знала о Мише, он ничего не знал обо мне. Что он чувствовал ко мне? Любовь, жалость? Не знаю. Пригрел меня на мгновение, спрятав от смертельной опасности, и исчез навсегда.

Стала работать заместителем директора в филармонии. Получала двадцать долларов в месяц, старалась подрабатывать, где могла, экономила на всем, и начала откладывать на квартиру. Первый взнос – пять долларов.

Я хорошо помню ту ночь. Я болела долго, и Максимка болел. Денег нет. Прописки нет. Бомж с бомжонком! Девять месяцев мои родные и близкие безотказно помогали мне. Уже не к кому было обращаться – всем должна. Позвонила домой, а там сестра Таня: «Знаешь у всех свои дети»! И ее понять можно, сколько раз она мне руки подставлять может? Прятать Максимку. Присылать денег. Сколько я могу обращаться к подруге. Сколько я могу смотреть на бледное лицо Оленьки, в ее глаза, где кроме отчаяния и страха за меня, уже ничего нет. Уложив ребенка спать, я коротала одиночество с кухонным окном, в котором безразличие царило до утра. У меня на утро не было даже крупы, чтобы сварить ему кашу. Вот тогда я поклялась, что эта ночь будет последней, и я дам своему сыну все лучшее. Я знала, что за все надо платить, но чтобы так дорого! Самопроизвольно включилось радио, и я услышала новую песню Вероники Долиной. Я потом заучила ее как молитву, как самое удивительное предсказание в моей жизни.

0_7b476_dcb18536_orig

О, женщина, летающая трудно!
Лицо твое светло, жилище скудно,
На улице темно, но многолюдно,
Ты смотришься в оконное стекло.

О женщина, глядящая тоскливо
Мужчина нехорош, дитя сопливо…
Часы на кухне тикают сонливо –
Неужто твое время истекло?

О женщина, чьи крылья не жалели!
Они намокли и отяжелели.
Ты тащишь их с натугой еле-еле,
Ты сбросить хочешь их к его ногам…

Но погоди бросать еще, чудачка, –
Окончится твоя земная спячка,
О погоди, кухарка, нянька, прачка –
Ты полетишь к сладчайшим берегам!

Ты полетишь над домом и над дымом.
Ты полетишь над Прагой и над Римом.
И тот еще окажется счастливым,
Кто издали приметит твой полет…

Пусть в комнатке твоей сегодня душно,
Запомни – ты прекрасна, ты воздушна,
Ты только струям воздуха послушна –
Не бойся, все с тобой произойдет!

На утро ко мне пришла моя подруга, чтобы сообщить радостную новость. Я подрабатывала переводчицей на выставках для иностранцев, английский мой пригодился. Вот там меня и увидел представитель итальянской торговой фирмы. Познакомился и начал действовать через подругу. Мне предлагалась работа в Риме с оплатой пятьсот долларов в месяц. Предлагали быть консультантом в совместном российско-итальянском предприятии по продаже мехов. Она была уверена, что я умру от счастья на месте. А я подумала: «Я здесь на двадцать долларов могу прожить с ребенком, и сын с гордостью говорил, что мама работает заместителем директора филармонии. А как я буду жить в Риме на пятьсот? И кем я буду работать? Продавцом?» Спустя неделю после получения предложения, я добилась кое-каких послаблений в контракте. Сама же была бесконечно рада, что ребенка на теплое море вывожу, он со мной как рюкзачок по жизни. Я люблю Санкт-Петербург. Никогда никуда уезжать оттуда не хотела. Сильно сомневаясь в правильности принятого решения, мы отправились в Рим. По дороге из аэропорта, шестилетний Максим, прижавшись ко мне, взволновано попросил.

-Мам, посмотри, Италия- страна для нормальных людей, а мы ведь с тобой нормальные. Давай здесь останемся.

Максим до сих пор помнит свое раннее детство в мельчайших подробностях. Я потом часто в Питер летала, а сын находил любые предлоги, чтобы оставаться в Италии, боялся, что мы назад не вернемся. С Петербургом он встретился через девять лет, будучи уже итальянцем. В Риме Клод представил меня генеральному директору корпорации Вальтеру Бертолле. Я еще не знала, что как две капли воды похожа на ушедшую из жизни жену синьора Бертолле. Клод пытался удержать своего друга в этой жизни после трагической потери…

0_7b4aa_e7632f41_origПолучив в юности блестящее юридическое образование, Вальтер добросовестно выстроил себе карьеру. Безупречное воспитание, безукоризненные манеры. Блестящий ум, власть, деньги, значительность – все дано было этому человеку, чтобы создать себе ту жизнь, которую он хотел. Вальтер умел концентрироваться на главном, легко перенося мелкие неудобства. Достигнув стабильного положения в обществе, он женился. Софи была его на десять лет моложе, родила ему двоих дочерей и в возрасте сорока двух лет умерла в частной Парижской клинике от рака. Первое время мы встречались вчетвером – Вальтер, Максим, я и покойная Софи. Он общался с ней через меня. Иногда, заметив его остановившийся взгляд, я звала

-Вальтер! Проснись! Я Лара! Софи здесь нет… она умерла!

Вальтер приучал нас к себе постепенно и со временем занял все свободное пространство в нашей с Максимом жизни. С ним было удобно, он легко разрешал проблемы, с которыми сталкиваются все эмигранты в период адаптации. Помню, он завез меня в магазин одежды и попросил купить то, что нужно для сынишки. Господи, да мне все было нужно. И мне. И Максимке. Маме, братьям и сестре. У меня глаза разбегались… Но, покрутив что-то в руках, я ответила, что ничего подходящего здесь нет. Вальтер покорил меня своим умом, тонким юмором, положением, независимостью. Но этого было явно недостаточно, чтобы я захотела выйти за него замуж. Я хотела любить и искренне искала в себе это чувство, пыталась вырастить его из благодарности. Любви не было. Вальтер стал необходимым для меня, накрепко привязав к себе Максима. Максим любил его страстно, истосковавшись по «отцу». Через полгода, потихоньку от меня спросил у Вальтера разрешения называть его «папой». И еще год называл его отцом только в мое отсутствие, не разу не ошибившись при мне. Максим искал защиты от детских воспоминаний, надежную опору, стабильность. Отца, который стал бы идеалом для подражания. Когда я видела его горящие от счастья глазеньки, которыми он с обожанием смотрел на Вальтера, то понимала, что мне нечего противопоставить его желанию обрести полноценную семью. Я не могла попросить своего сына потерпеть еще несколько лет, пока я найду свою судьбу и любовь, своего мужчину, который может быть станет ему хорошим отцом. Что важнее для матери, чем счастье своего ребенка? Спустя пять лет после знакомства с Вальтером, я вышла за него замуж.

0_7b4a8_f4fb0d79_origЖенитьба на русской эмигрантке, стала открытым вызовом обществу, к которому Вальтер принадлежал по рождению. Ему простили бы скорее брак с собственной кухаркой, но итальянкой. К русским отношение было однозначное. Доступность цен при их покупке, бросала тень на великую нацию. На приемах с Ларой вежливо и коротко здоровались мужчины, женщины просто ее не замечали. Через какое-то время, поняв, что русскую невниманием не смутить, дамы стали относится к ней с едва скрываемой неприязнью. Напряжение при появлении Лары нарастало, пока однажды не разразился гром. Общенациональная страсть к общению в итальянском обществе, делает почти невозможной обсуждение общей темы за столом. Любой присутствующий счастлив, захватить в плен хотя бы одного слушателя, независимо от его местонахождения по периметру и, набросившись на жертву, разговаривать до самозабвения.

Усохшая на ниве строительства карьеры синьора, каждый раз при Ларином появлении заводила одну и ту же пластинку. Она методично пересказывала сидящим рядом, исключив Лару из своего поля зрения невыразительной спиной, о содержании просмотренного ею документального телевизионного фильма. Затасканный сюжет с привкусом «клубнички» рассказывал про незавидную часть русских эмигранток в Италии. Жизненная кривая выводила вновь прибывших исключительно на путь проституции. Желание как можно прочнее укрепить в сердцах и умах присутствующих образ продажных девок из России, базировалась не на жажде просветительства, и не на природной глупости. Виной тому служили страстные призывные взгляды ее неказистого супруга в сторону Лары, который потерял голову от неожиданного открытия, что на свете бывают и красивые женщины. Испуганные соседи по столу, с отчаянием смертников, старались перевести взрывоопасную тему для разговора в мирное русло. Дамочку было не остановить. Лара какое-то время успешно и глубоко дышала, вызывая успокаивающий образ зеленого леса, яркого солнца, плещущей воды. Но если непрерывно махать красной тряпкой перед мордой быка, то даже мертвый, он легко поднимется и начнет преследование. Лара громко, прорезая глухим голосом воздух, наполненный божественными ароматами еды и вина, обратилась к сутулой спине, не отрывая глаз от несчастливого супруга неутомимой рассказчицы.

-У вас есть Колизей, Ватикан и теплое море, которых нет в России. Поэтому сюда приезжают русские женщины. Насладится солнцем. Но не мужчинами. Их как раз в вашей стране нет. Впрочем, и женщин тоже нет. Есть партнеры.

Присутствующие вмиг смолкли и застыли на своих местах как дирижеры в стоп-кадрах с серебряными вилками в руках, на которых соблазнительно провисали ломтики рыбы, сыра и сексуально исходили соками надкусанные овощи.0_7b4ad_1c5923ff_orig

-Женщин нет и поэтому все ваши мужчины неудовлетворенны и страстно желают других женщин. Отсюда высокий спрос на проституток в Италии. Мужчин нет потому, что их не хотят даже собственные жены, отдаваясь в законном браке исключительно за материальное вознаграждение, поэтому и русские их осчастливливают за деньги. Итальянцы получают оргазм лишь за наличный расчет. Проституток в России не больше и не меньше, чем в другой стране мира. Процент тот же. Просто страна у нас огромная и вам, привыкшим к крошечным размерам этого не понять.

В полной тишине Лара продолжила свою трапезу. Гости боялись сглотнуть или поменять неудобное положение тела. Лара завоевала уважительное к себе отношение раз и навсегда. Благодаря тому, что за столом в тот вечер собрались представители различных слоев общества, очевидцы мгновенно ознакомили всех желающих с неожиданными выводами, и больше вопросов Ларе никто и никогда не задавал. Дамы отныне торопились при встрече, перебивая друг друга, поинтересоваться ее делами, настроением, здоровьем. Вскоре появились первые друзья.

-Я не просто вошла в этот круг, я была принята этим кругом, а это не одно и тоже! Я смогла отвоевать себе исключения из правил и право быть непохожей на них. Это позволило мне остаться русской среди итальянцев.

-Лара, мне вспомнилось, как за ужином у тебя дома Клод, слушая как я отстаивала американские моральные ценности, спросил: «Но Вы же не американка?» Господи, сколько чувств было вложено в эти слова. Какое неуважение, как к американцам – так и к русским. Но самое главное – я была не европейской женщиной, что ставило меня в его глазах изначально в нижний ряд. И он был несколько смущен тем, что мне на его мнение глубоко наплевать. Мы ведь с гордостью говорим – мы американцы, хотя изначально мы из России, Боснии, Украины, Индии, Ирана, Китая… И, безусловно, в первую очередь в этом заслуга Америки. Эта страна доброжелательно принимает эмигрантов со всего света, позволяя им чувствовать себя равными. Сохраняя свою самобытность, мы становимся частью целого. А ты никогда не называешь себя итальянкой, хотя у тебя, как и у меня, десятилетний стаж эмиграции. Из нашей студенческой группы трое живут в Италии, и вы держитесь отдельно, не ассимилируетесь, для вас важнее сохранить связь с Россией не только для себя, но и для своих детей. Какие же невероятные усилия… я даже не представляю, какие усилия тебе нужно было приложить, чтобы добиться признания в обществе снобов в Венеции?

– В большей мере это заслуга Вальтера. Он педантично учил меня как с кем говорить, как кого игнорировать, на какой угол голову поворачивать, общаясь с разными людьми. Вальтер искусно владел нормами поведения в светском обществе, хотя втайне смеялся над ними. Он научил меня всем оттенкам, разрешенным в проявлении чувств. Презрению, демонстрации легкой личной заинтересованности и неограниченной, если разговор идет о деле. Недопустимости кокетства, умеренности доброжелательства. Мастерству видоизменения юмора с тонкого на утонченный, на скрытую улыбку, на чуть прикрытую глазами насмешку. Училась я быстро, помогало мне восхищение, которое я испытывала к своему умному и талантливому мужу.

Вскоре, Вальтер стал еще более желанным гостем во всех домах. Наши интимные отношения зашли в тупик задолго до оформления брака. Насколько я была покорена человеческой неординарностью своего мужа, настолько же была совершенно равнодушна к нему, как к мужчине. Секс с Вальтером для меня был мукой с самого начала. Замуж я вышла при условии, что никаких сексуальных посягательств Вальтер допускать не будет. Со своей стороны я никогда не скомпрометировала его своим поведением, моя репутация жены кристально чиста. Одно дело договориться на бумаге… первые годы он неоднократно пытался брать меня силой. Однажды я даже пыталась вызвать полицию. Я не смогла себя переломить. Когда мы заключали брачное соглашение, Вальтер был уверен, что мое требование не более чем кокетство, каприз, условие, чтобы выгоднее продать товар, и сделать в конце-концов ему долгожданный подарок. Он предвкушал секс как фантастическое пиршество. Не то, чтобы он меня за пять лет не узнал… Нет! Никаких иллюзий по поводу стойкости моих принципов у Вальтера не было. Но он был уверен в своих неординарных способностях, безграничных возможностях и таланте преломить любую жизненную ситуацию в свою пользу. Борьба между нами шла не один год, ожесточая наши отношения. Он не простил мне моего равнодушия. Да разве может мужчина простить такое? В результате его любовь ко мне обрела лицо беспощадной жестокости. Снисхождения мне не было – любые промахи замечались и высмеивались. Я не могла расслабиться ни на минуту, за любой просчет я получала болезненные удары по самолюбию, и, можешь не сомневаться, ума Вальтера предостаточно, чтобы нанесенные мне уколы долго не заживали. Я жила, не расслабляясь ни с кем и нигде. Мой муж обожал и ненавидел меня одновременно. Вокруг меня царили поклонение, зависть и восхищение. За блеском улыбки фарфоровых зубов и бриллиантовых камней никто не мог заметить, что происходит с моей душой. Она становилась меньше и меньше, сжимаясь в жесткий комок и замирая без движения. Любой ее вздох приносил мне нетерпимую боль. Светлый рыцарь не появлялся , чтобы освободить мою душу из темницы, а тело из прекрасного дворца. Шли годы, мы умело разыгрывали для окружения сцены из жизни идеальной семьи. На скрытой от чужих глаз, войне, был третий. Мой сын. Становясь взрослее, он, обладая чуткой нервной душой, понимал, что происходит со мной и Вальтером. Но любил обоих, страдал за нас и не соглашался сделать выбор в пользу кого-то одного. Со временем, я научилась не делать ошибок в этикете ни за столом, ни на собрании элиты Венецианского общества. Лишь когда в доме появлялись мои друзья из России, которые не знали о том, что необходимо правильно выбрать вилки и ножи для конкретного блюда за ужиной, я продолжала страдать от унижения, замечая снисходительную улыбку Вальтера, с наслаждением фиксирующего предсказуемые ошибки. Мне понадобилось несколько лет, чтобы освободиться от мучительной зависимости его оценок моего поведения, промахов в этикете моих близких.

0_7b4b4_1f3a9d6a_origВальтер мне дал больше, чем кто-либо другой, это всем понятно. Но только мы с ним вдвоем знаем, сколько он забрал у меня. Я расплатилась своим здоровьем. Я так много лет надеялась, что наконец-то появится долгожданный мной человек, и все изменится. Я долго ждала любви, вымаливая свое право на счастье. Объездив с Вальтером всю Европу за эти годы, я специально оставляла Прагу на потом, считая ее вторым знаковым городом в ночном предсказании судьбы. Думала, поеду туда с любимым. Я свято в это верила. Как-то за завтраком Вальтер сказал, что во сне видел меня в Праге и наотрез отказался сон пересказать: «Я буду, счастлива в Праге?» Он мне ответил очень печально: «Да, когда меня не будет». У меня слезы брызнули из глаз! А сегодня с сухими глазами думаю о его и моем будущем.

-И ты жила так десять лет?

-Спроси меня, сколько раз я собирала чемоданы? Сколько раз уходила! И всегда через месяц возвращалась обратно. По контракту мое содержание определено всего в тысячу двести евро в месяц. Я уже привыкла к определенному уровню удобств и стала зависима от него. Когда я узнала, что у меня тот же диагноз как у Софи, ни у меня, ни у него сомнений не осталось. Я поняла, что получила приговор. Ты говоришь, что восхищена отцовской заботой Вальтера о Максиме. А я боюсь за своего сына. Боюсь, что он попадет в ту же ловушку любви и ненависти, если захочет уйти от Вальтера и жить самостоятельно. Боюсь, что он станет следующим донором. Два месяца назад я приняла окончательное решение. Я уезжаю жить в Париж. Мы обговорили сумму денег, которую Вальтер мне дает на приобретение небольшой квартиры в районе Сен Жермен. Максима отправляем в сентябре в Англию в закрытый колледж. Мы будем встречаться семьей на рождественские и летние каникулы в Венеции. И любить друг друга на расстоянии. Я покажу тебе квартиру, которую собираюсь купить в Париже.

– Вальтер смирился с этим?

-Я ухожу, чтобы не остаться в этом доме навсегда. Я не смогу сопротивляться ему здесь. Я разрушаюсь рядом с ним. Это не вина, а беда Вальтера. И он осознает, что он делает. Когда моя болезнь начала отвоевывать свои позиции у жизни, приступы боли подстерегали меня внезапно, как ножи, впиваясь в тело. Однажды вечером мы собрались на еженедельный прием деловых людей Венеции. Платье, прическа и бриллианты были готовы для исполнения своих обязанностей. Боль настигла меня у дверей и, схватив за плечи, бросила на пол. Я не могла дышать, что-то внутри моего тела уже заполнило все мыслимое пространство и, продолжая пытку, раздувало меня до размеров гостиной. Через двадцать минут ко мне подошел Вальтер.

-Вставай. Нас ждут!

-Есть причина, по которой мы можем пропустить этот прием?

-Есть. Смерть!

Я не помню подробностей того вечера, но это ответ на твой вопрос, как он живет, что для него главное в жизни… Он поезд, который следует по расписанию, не обращая внимание на страшные события за окном. Хотя при этом внутри сгорает от боли. Смешной случай вспомнила, тебе для передышки. Нас пригласили в Париж на торжества устроенные ”Gillette”, самой острой и опасной компанией в мире. Подъезжаем к стадиону, где проходит празднование, мужчины в смокингах, дамы в умопомрачительных вечерних нарядах. Вдруг, начинается июльский ливень. Приглашено тысяча двести человек. В руках встречающих вырастают тысяча двести больших белых зонтов, и вереница белых птиц плавно движется под дождливым парижским небом. Я чувствовала, что это самый прекрасный праздник в моей жизни. Мы расселись и вдруг набежали фоторепортеры тучей и щелкают меня и щелкают, я и так повернусь, улыбнусь и так. А они не перестают. Тут закралось у меня подозрение что что-то не то, красавица я необыкновенная, но должны же уняться безумцы, в конце концов. Поворачиваю голову, а прямо надо мной сидит Арнольд Шварцнеггер и улыбается в миллион раз, скромнее, чем я.

Предостережение о том, что надвигается болезнь, было встречено как злая шутка судьбы и некомпетентность российского врача. Итальянские медики и многочисленные обследования опровергли тревожную информацию. А через три месяца жизнь подтвердила правоту петербургского медика, доверявшего лишь своей интуиции и рукам. Но было уже поздно!!! Болезнь вступила в свои права. Судьба с издевкой рассмеялась Вальтеру прямо в лицо. Две женские судьбы в одном и том же возрасте настигает одна и та же беда. Страшный диагноз, перечеркнул нормальное течение жизни, обесценив прошлое, придав значение каждой секунде в будущем.

Когда жизнь и смерть вступают в финальный поединок, и нет в мире силы, способной вмешаться и защитить человека от болезненного ухода, когда нетерпимость от боли не позволяет еще раз заглотнуть воздух, когда невозможно смотреть в глаза родных, мысленно давно простившихся с тобой и лишь растягивающих общие страдания при расставании, когда весь мир смирился с твоей смертью, а твоя такая короткая жизнь не находит достаточно сил для сопротивления, и нет союзников, а близкие обречено отводят глаза в прощании, расступившись возле твоей кровати, освобождая проход для смерти, и ты просишь оставить тебя в палате одну, чтобы не терять драгоценные, отведенные только тебе, мгновения жизни, дверь открывается и в палату входит любовь, останавливая время.

Доктор присел на краешек кровати, игнорируя очевидное присутствие смерти.

-Ты отключила капельницы…

Она посмотрела в его глаза. Казалось, в них, плавился янтарь, проливая на нее свое тепло. Его пылающий взгляд не находил никакого отклика в ее замерзающем теле. Измученное, искромсанное, оно мечтало только о покое.

-Лара, ты можешь себе представить, как летит стрела? Стремительно по прямой, неотвратимо, легко. Я тебе обещаю, что ты еще полетишь по этой жизни так же быстро. Ты будешь касаться и лететь. Я еще раз пересмотрел всю операцию, все просчитал. Не было допущено ни одной ошибки. Я все сделал правильно. Твой организм справится, и ты встанешь на ноги. Я не знаю когда. Может быть, это случится через три дня, а может быть через месяц, но поверь мне, это обязательно случится.

Отвечать не хотелось, хотелось заснуть.

-Лара! Я молюсь за тебя каждый день…
-Ты верующий? А меня бог покинул.
-Так не бывает.
-Я многим людям делала больно.
-Если бы все было так просто…

Он пытался согреть ее остывающие пальцы в своих, сжигаемых лихорадочным огнем, руках. Доктор чувствовал себя беспомощным мальчиком, понимая, что в следующий момент он может закричать и позвать на помощь. Только звать было некого. Страшная старуха с выколотыми глазницами щекотала своим дыханием его затылок.

-Я в темноте, а твои глаза переполнены светом.
-Свет никогда не бывает с одной стороны. Он отражаем. Его видишь только ты. Ты – моя единственная. Я все время с тобой. Днем и ночью я вижу твои глаза. Ты мне очень нужна, ты будешь жить. Включи сама капельницу. Пожалуйста. Я прошу тебя. Не уходи. Не оставляй меня…

Он поцеловал кисть ее прозрачной руки.

-Я пропахла медициной.
-Скажи, что я могу сделать для тебя?
-Принеси мне карамельку.
-Ты сумасшедшая!
-Я устала.

Он тяжело замолчал. Она включила капельницу и тихо заплакала. Раздосадованная смерть нехотя вышла за дверь и неспешно поплыла по коридору, хищно заглядывая в человеческие глаза. Любопытные медсестры придумывали предлоги, чтобы еще раз проскользнуть мимо открытой двери палаты. Они так и не смогли понять, почему их доктор сидит, не двигаясь и не разговаривая. И даже после того, как тяжелобольная уснула, он не трогался с места еще несколько часов. Подчиненные суетным страстям они бездушно натыкались на скорбную фигуру мужа пациентки в узком коридоре. Но, так и не удовлетворив своего праздного любопытства, разочарованные сплетницы переключились на выполнение рутинной работы. Жизнь продолжалась.

b1С этого дня я стала выкарабкиваться. Выйдя из больницы, я сразу же улетела в любимый мной, Париж. Весной он совсем голубой от цветущих синих деревьев, и завернут в такого же цвета небо, которое делает всех счастливыми. Доктор звонил мне каждый час, и я все ждала, что вот-вот приедет…

-И что?
– У него семья, да и я не могу изменить своему мужу.
-Что ты имеешь в виду под изменой? Вы же спите в разных спальнях десять лет.
-А изменить не могу.
-Вы в Европе все ненормальные.
-Это ты простая, как инфузория туфелька. И потом, ты ведь понимаешь, что такое в этом мире взять ответственность за другого человека. Ему есть, что делить с женой. Привыкнув жить во дворцах трудно переезжать в лачужку.

Лара вышла из собора Святого Марка. Вода затопила площадь. Забавно было смотреть на то, как итальянцы, забыв о своих пристрастиях к моде, словно армейцы, все разом обули резиновые сапоги. Весна торжествовала. Ее ждали в Венеции. Чувства просыпались и набирали невиданную мощь и силу. Солнце согревало легкомысленные головы. Казалось, что даже на лицах мраморных скульптур появилось кокетливое выражение, и при возможности они косили глаза, чтобы полюбоваться прелестями соседей. Лара накинула кашемировую шаль цвета лаванды на голову, чтобы спастись от шаловливого ветра. Ветер непременно хотел устроить хаос из ее легких светлых волос. Как только пряди волос стали ему недоступны, ветер принялся за складки длинного невесомого плаща, разнося его по сторонам, облепляя своими объятьями красивые бедра и открывая взору прохожих стройные ноги. Потом он неожиданно увидел глаза Лары, в которых светилось множество звезд и жила надежда. Ветер, как ошалелый мальчишка, залюбовался ими. В следующую секунду, пользуясь своей полной безнаказанностью, он полез целоваться в губы. В эту минуту в руке у Лары зазвонил телефон.

-Почему ты мне сейчас звонишь?
-Я ехал в машине и понял, что жизнь остановится, если я не услышу твоего голоса!
-Я вышла из собора Святого Марка, где просила Мадонну, чтобы ты позвонил, и ты сразу же звонишь.
-Ты представляешь что делаешь. Ты просишь Мадонну покровительствовать греху?
-Какой же ты скучный.
-Почитай мне русские стихи. Про нас с тобой уже написали?
– И давно!

«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.»

-Кто это?
-Пушкин.
-О чем он пишет?
-Он пишет о том, что я тебя люблю, а Мадонна всегда помогает влюбленным
-Это ты так думаешь. Поэта каждый понимает по-своему.

Четверг

Что чувствовал Вальтер, когда у него на руках угасла его единственная любовь? Оставив навсегда в холоде земли желанное тело, он вдруг встречает, уже не в грезах, а наяву – счастливую и веселую, с теми же глазами и движениями, любимую, которая десять лет как ушла. Разве в это можно поверить? Чтобы не помутился разум окончательно, провидение вкладывает в ее уста чужой непонятный язык, странные манеры, другие ценности, иную жизнь. Можно ли отказаться от соблазна обмануть смерть и продолжить жизнь с вернувшейся из мертвого царства женой?

И все складывается и не гладко, и несладко, и совсем не так как прежде, но мужчина смеется, торжествуя над побежденной смертью.

В ответ, равнодушная к человеку смерть, цинично называет несчастье знакомым именем «рак» и пропитывает мгновенно все существование мужчины ужасом и безысходностью. Обман не удался! Косорото улыбаясь, смерть протягивает ему прежний неоплаченный счет.

Плечи Вальтера изнывают от тяжелой ноши. Уставшие глаза и пальцы существовуют отдельно, не имея отношения к реальности. Он безропотно исполняет любое желание жены, даже самое сумасбродное. Недолго осталось. Вальтер первым замечает, что сострадание лечащего врача переходит в восхищение личностью Лары, а потом уже в преклонение перед ее красотой, талантом жить, мудростью радоваться каждому отпущенному ей мгновению, в любовь. Вальтер знает, что заключенный много лет назад брачный контракт давно доказал свою несостоятельность. Он предложил своей будущей жене гарантированное блестящее образование и будущее для маленького Максима, покупая себе жену через ее “материнское“ начало. Лара же по своему желанию, подписала бумаги, что раз и навсегда отказывается от претензий на его собственность в пользу дочерей от первого брака. В ответ она взяла себе право мужа не любить, а быть ему верным другом и жить рядом. Вальтер надеялся, что за его человеческую неординарность, заботу и искреннюю любовь к Максиму со временем Лара изменит свое отношение. Но Лара была идеалисткой, и могла дарить свою любовь лишь тому, кого любила. Чуда не произошло. Любовь приносила Вальтеру нечеловеческие мучения. Смерть пришла, чтобы разрешить конфликт. Она безжалостно отсасывала красоту и молодость из Лариного лица, веселый блеск глаз заменяя страданием. Лара угасала. Приговор врачей был неумолим. Оставалась вера на чудо. Вальтер не верил в чудеса, в его жизни все доставалось тяжким трудом, подарков не было. Вальтер надеялся только на себя; он был настроен достойно пройти известный ему путь прощания с женой еще раз. Мужество ему было не занимать.

Максим любил Вальтера беззаветно и преданно. Глубина взаимопонимания между отцом и сыном удивляла и тех, у кого родительская судьба была удачной. Им не требовалось слов, чтобы понять друг друга. Духовная близость была очевидна, и как это бывает у долго живущих любящих людей, они стали похожи внешне. Шестнадцатилетний мальчик, нежно любящий свою маму, жил последний год в том мире, где от страха сближения со смертью, сходят с ума даже взрослые. Его светлая обаятельная улыбка дарила иллюзию, что он справляется с тяжкой ношей. Но чрезмерная внимательность к разговорам взрослых выдавала его постоянное напряжение. Его ресницы взлетали испуганно, если речь заходила о здоровье матери. За ужином мы болтаем с Вальтером о пустяках, по немой договоренности обходя главную и тяжелую для нас тему.

-Наташа, ведь ты понимаешь, что Лара должна находится в постели?

-Да, я знаю, что она очень слаба и должна вести себя осторожно. Я поговорю с ней завтра и попытаюсь отговорить ее от легкомысленных поступков.

Дом, уставший за день от эмоциональных перегрузок, затих. Лифт в последний раз поднял своего хозяина на третий этаж и успокоился до утра. В доме воцарилась тишина. Ни я, ни Вальтер в ту ночь почти не спали. Каждый думал о своем… Дом, выстроенный Ларой с большой любовью, хранил память о борьбе света и тьмы, счастья и несчастья в каждом своем уголке. Сочные краски картин на стенах не успокаивали, не оставляли ни малейшего шанса на радостный финал. Все в доме было в сговоре с хозяином. Он убедил не только прислугу в бесполезности сопротивления судьбе, но и, что самое горькое, сын молча поддерживал сторону отца. Вопреки своей воле и желанию, страдая, он принял более сильного как ведущего.

Где живет со своей горькой участью Вальтер? Куда он входит каждую ночь, закрывая дверь на своей половине дома? Что происходит с ним, когда образ смерти усаживается на край кровати, чтобы, обнявшись, испытать еще раз наслаждение от сладостного совокупления? В чем ценность жизни для тебя, Вальтер? Сострадая твоей участи, я протестую против твоей обреченности. Лара живет одной надеждой – победить! Это поднимает ее с постели каждое утро и заставляет бороться. Она строит невероятные планы на будущее и осуществляет их. Она придумывает благотворительную акцию для школьников-музыкантов Санкт-Петербурга. Привозит их в Италию. Венецианцы аплодируют талантливой юности России стоя. А Лара в эту минуту лежит, не шевелясь от боли, в госпитале. Зал взрывается благодарными аплодисментами, когда произносят ее имя. Она живет. Живет жадно, успевая много больше, чем успел бы кто-то другой, используя каждую минуту из того времени, которое ей отпускает на передышку кровожадная болезнь. Она умеет быть счастливой!

Ты, Вальтер, живешь иначе. Ты не идешь рядом с ней, ты смотришь на нее со стороны. С нечеловеческой тоской и преданной любовью. Твоя скорбь, по ней, такой живой, съедает ее силы. Лара не может бороться еще и с тобой, ей достаточно постоянной схватки со смертью. Твое согласие и смирение до того, как приговор вынесен, разрушает ее. Я спросила сегодня у тебя, что говорят врачи о возможности Лариного выздоровления. Ты ответил мне привычно и бесстрастно, не оставив никакой надежды на то, что моя подруга будет жить вечно. Так, конечно, легче. Бросить Ларку одну в ее борьбе, и мысленно простившись с ней, смиренно ждать финала! Страшнее надеяться, верить. Страшнее бороться.

Поздно ночью в моей комнате раздался звонок.

-Ты приехала и сдалась сразу же. Ты попала под влияние Вальтера. Когда мы говорили с тобой по телефону, ты давала мне силы в самый тяжелый момент, а теперь …

– Лара. Дай мне скидку на адаптацию во времени и пространстве. И набирайся сил, мы обо всем поговорим завтра утром. Спокойной ночи.

В комнате для гостей на тумбочке стоит увеличенная черно-белая фотография, сделанная «сто сорок лет» тому назад. Три студентки под институтской вывеской. Мы серьезны, последний курс. Оля в строгом пиджаке, собранная, подтянутая. Ларка задиристо приподняла нос, удачно расположила свое тело, сделав одну ногу опорной, а бедро выразительным. Мое лицо – концентрация проблем, важнее которых нет ничего на свете. Осознание неудачи в любви, равно как и заострившиеся скулы, запечатаны на моем лице на всех фото того периода. И только нелепая челка, мелко накрученная, в расчете на петербургскую сырость, и еще не успевшая принять желаемый мной нормальный вид, напоминает о том, что в жизни всегда есть место юмору. Мы серьезны – впереди экзамен. Сессия, была единственным временем, когда романтические страсти тотально уничтожались, мы боролись за оценки. В нашем студенчестве, мы еще не владели искусством выглядеть сексуально, и вряд ли догадывались, какие выгоды можно было из этого извлекать. Ларка же была сексуальна по рождению. Стоило ей на лекциях уставиться своими безразмерными глазищами на преподавателей-мужчин, как те, мгновенно сбивались с теории на какие-то жидкие воспоминания из личной жизни, которые оглупляли бедных мужиков. А вечно конспектирующие троечники в такие минуты вскидывали свои недоуменные глазки по сторонам, пытаясь найти объяснение столь резкому отходу от темы лекции.

С портрета на меня смотрела Ларка-победительница, безапелляционная, дерзкая, волнующе красивая. Остался год до нашего разрыва и семнадцать лет до встречи! Оленька… Лара для меня близкий человек. Для Оли – бесконечно родной. Младшая сестра или старшая дочь, не знаю. Любимая, которой все прощено заранее. Разделенное одиночество, понимание, равного которому нет и быть не может. Они были необыкновенно духовно близки. Я набираю воздуха перед разговором с Олей. Сказанные мной слова будут разноситься болью в ее теле, будут продолжать жить в ее памяти. Олю мне хотелось бы уберечь от реальности, зная, что от беспощадности судьбы ее прикрыть некому. Все предыдущие проблемы в нашей дружбе показались крошечными, надо найти слова, которых на свете нет. Нужно говорить бодрым голосом, которого не существует в диапазоне сегодняшнего дня. Нужно собраться, как много лет назад. Неудовлетворительную оценку простить себе возможности не будет. Я набрала телефон Оли в Питере.

-Оленька! Она говорит, что я струхнула… и еще, она собирается в Париж со мной в субботу, ты представляешь? Я уже категорически отказалась лететь. Я остаюсь с ней.

-Передадите от меня привет Парижу.

-Оля!

-Ты не знаешь Лару…

-Но не до такой же степени!

-ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ЛАРУ!!!!

Я вспоминала Ларины слова: -Никто в жизни мне не дал столько, сколько Вальтер. Никто столько же не отнял. Когда умирала Софи, старшей дочери Александре был двадцать один год. Девушка уже прекрасно понимала, что отец, своим молчаливым согласием укорачивает жизнь матери. И не простила его за мысленное предательство. Софи металась, пытаясь неоднократно вырваться из-под влияния супруга, болела и угасала на глазах. Последние дни своей жизни она провела в частной клинике в Париже, не желая возвращаться к Вальтеру. Александра была рядом с ней.

Отношения у Лары с Александрой поначалу не складывались. Женитьба на русской, воспринималась девушкой как безумие отца. Александра и ее младшая сестра демонстративно игнорировали Лару. Молодая жена платила ответным холодом, не стараясь ничего изменить. Примирение наступило лишь тогда, когда Александра, будучи беременной, заговорила о будущем ребенке, своих страхах и переживаниях. Лара вдруг увидела перед собой растерянную маленькую девочку, готовую разреветься от страха без мамы.

-Сандра, дорогая, я обязательно помогу тебе, когда ребенок родится. Я умею обращаться с малышами. Ничего не бойся!

Но судьба распорядилась по-своему. Когда новорожденной девочке исполнился месяц, Ларе сделали первую операцию. И это Лара, в своей беспомощности, нуждалась в Александре. Девушка все взяла в свои руки. Она дежурила у постели днем, а ночью к Ларе приходила сиделка. Александра не позволяла отцу появляться в госпитале, понимая, что у больной нет сил, противостоять настрою супруга. Александра переживала второй раз страх, испытанный ею в юности. Дочь обвиняла отца в случившемся. Обнимая Лару, со вздохом повторяла:

-Словно мама опять здесь…

В рабочем кабинете Вальтера встретились две жены. Со всех фотографий на меня смотрело одно и тоже лицо. Только взглянув на возраст Вальтера, можно определить, где первая, где вторая. Я бы не стала смотреть фильм с подобным сюжетом, обвинив авторов в отсутствии изобретательности при его написании. Сонный дом был глух к моим претензиям, и невозможно было покинуть кинозал, хлопнув дверью. Жизнь подбросила безжалостный сценарий. Прервав ночные размышления утренним душем, я в очередной раз за завтраком подтвердила хозяину, что употреблю все свое влияние на то, чтобы убедить Лару поступить согласно здравому смыслу. Не добавив при этом – моему пониманию этого смысла. Мы вошли в палату, где на подушке уже светилась легкая улыбка, что принесло в мое сердце радостную надежду.

-Лара, мало времени, поэтому я без сантиментов. Если ты не встанешь с этой постели – ты умрешь здесь. Я это хорошо понимаю, и ты тоже это знаешь. Вставай, моя милая! Мы встречаемся с тобой в Париже в субботу в девять утра. В аэропорту. На стоянке такси. И не опаздывай. Ты слышишь, Лара, будь умницей! Не опаздывай!!!

Вальтер, ни слова не понимая по-русски, отлично понял, что его предали. В машине после тяжелого молчания, он наконец-то выдавил.

-Я не понимаю русских женщин.

-Ты не переживай. У меня русский муж он тоже меня не понимает. Я сама себя порой не понимаю. Но самое интересное, что русские женщины отлично понимают друг друга.

-Я думаю, что проблема в том, что вы долго жили в России за железным занавесом, позволяя себе питаться иллюзиями, которыми вас пичкала русская традиционная литература. Вы отстали от всего мира, который развивался по законам капитализма. А потом, получив свободу, вы просто не знаете, что с ней делать, поэтому цивилизованным европейцам так сложно вас понять. Наши женщины прагматичны и потому, предсказуемы.

Дискуссия не представляла для меня никакого интереса. Я легко замолчала, не обращая внимания на бушевавшее внутри моего спутника раздражение.

-Все-таки она решила лететь в Париж?

-Да, если ей этого хочется, почему нет?

-Потому что, каждый раз у нее бредовые идеи, и она считает, что может справиться. Ей нет никакого дела до ее реального состояния. Вечером уходит из госпиталя, а утром ее привозят туда на “скорой”.

Мне хотелось его ударить за добрые пожелания для развития ситуации в будущем. Хотелось вложить его слова обратно и навсегда запечатать то место, где они жили до того, как прозвучали. Я смотрела в глаза любящего мужа, который давно со спокойствием захлопнул крышку гроба для своей второй молодой жены. Ему так было удобнее продолжать жить. Понимание его горькой участи не вызывало во мне ни капли сострадания. На то, чтобы бороться за жену до последней минуты необходимо было мужество, для смирения было достаточно холодного рассудка.

– Единственное, я могу сказать, что буду рядом. До встречи.

Поезд уносил меня в Рим.

Cуббота

Из окна иллюминатора я видела Ларкин самолет, весело размахивающий крыльями в небе как маленькая девчонка, прыгающими при ходьбе косичками. За хвостом самолета длинным шлейфом расцветали слова всех сказочных финалов: “… они жили долго и счастливо! » Мир смеялся вместе с нами. Хотелось растянуть время, чтобы сохранить для себя аромат ожидаемой радости.

Пройдя таможню, я, обгоняя пассажиров, несусь вниз по эскалатору аэропорта Орли. Я хочу скорее услышать твое недовольное:

-Твой самолет прилетел двадцать минут назад! Где ты шляешься? Ты опять потерялась?


Ты стоишь передо мной, сдерживая смех, который через минуту выплеснется из твоих счастливых глаз. Стильная шубка цвета спелой черешни, как яркий цветок в обрамлении безжизненности металла в здании аэропорта. Ты становишься моложе и моложе, Ларка! Это нас меняет время. Потом ты садишься на лавочку и терпеливо ждешь, пока я получу багаж, любуясь через стеклянные стены, необычным в этот июльский день снегопадом из лепестков белых роз и тюльпанов. Незамеченной я подхожу к тебе и вижу твои оттаявшие глаза, простившие мою нерасторопность. Смеясь, мы выходим из аэропорта. Теплый дождь, изрядно вымочив белые лоскутки цветочного шелка, усилил их аромат. 3bВокруг суетятся дизайнеры французских духов, стараясь уговорить божественный аромат поселиться в изящных флаконах. Внезапно, лепестки превращаются в белых птиц, и, взмахнув большими крыльями, взмывают в небо. Ты исчезаешь вместе с ними. Я смотрю на мокрую землю, хранящую сухой рисунок твоей изящной обуви еще несколько секунд, и заворачиваю свои светлые слезы в капли летнего дождя. Я понимаю, что видела не белых птиц, а обычных ангелов, которые забрали тебя с собой!

К реальности меня возвращает веселый укор, звенящий в твоем голосе: «Твой самолет прилетел двадцать минут назад! Где ты шляешься? Ты опять потерялась? У тебя, как у маленького ребенка, в кармане должна быть бумажка с планом местности и номера телефонов, куда можно обращаться за помощью”. Смеясь, мы выходим из аэропорта. С блестящими глазами, с далекой от реальности фигурой, словно остромодная модель, Ларка останавливала дыхание видавших виды парижских таксистов. Полная сострадания к бедным мужикам, кидающим голодные взгляды на мою подружку, я усадила ее в машину, и мы слились в объятье с Парижем.

Париж

Мы упивались городом, уставшие в ежедневной суете от долгого ожидания праздника. Вырвавшись на три дня из жестких ежедневных расписаний, постоянных привязанностей и обязательств, ответственности и отчетности, мы принадлежали лишь себе в прошлом и настоящем. О будущем мы говорили легко, будто бессмертие нам было обеспечено. В уютном баре мы спасались от холода чашкой горячего чая.

-Если бы я не заболела, ты бы не приехала, правда?
-Правда.
-Если бы ты заболела, я бы не приехала к тебе. Плакала, молилась бы за тебя, но не приехала. Ты-другая!
-Спроси меня еще полгода назад – я бы тоже дала вежливый ответ и только. Но откуда нам знать, что мы совершим в минуту отчаяния, от безысходности.v -Ты была для меня идеалом. Теперь появилась и идеал разрушен. Ты стала реальностью. Теперь с тобой придется дружить!
-Но может, не будем так драматизировать. И дружить не нужно. Можно встретиться еще через шестнадцать лет.
-Шестнадцать лет… Я научилась считать минутами. Я была счастлива эту минуту. Теперь мне надо набраться сил и перетерпеть боль. А когда боль отпустит – у меня будет еще одна минута.
-А когда больно, ты думаешь о Докторе?
-Нет. Я стараюсь дышать. Я недолюбила в этой жизни. Оглянуться назад – все красиво, а согреться нечем. И мужики вроде нормальные попадались…. Ты помнишь, когда-то я у тебя попросила не отправленное письмо или черновик письма к «Любви твоей ОКАЯННОЙ», помнишь?
-Да нет, конечно, я ему столько писем написала и еще больше не послала.
-Я ведь это письмо потом с вариациями столько раз отправляла.
-У тебя есть это письмо?
-Нет, я помню его наизусть.

“ Когда мы с тобой встретимся, а мы с тобой не встретимся никогда, будет яркий солнечный день, ведь моя любовь как солнце, способна осветить всю землю и спалить тебя своим африканским жаром.
Когда мы с тобой встретимся, а мы с тобой не встретимся никогда, будет злобствовать метель, от которой не сможет скрыться ни один человек на свете, потому что многолетний лед нашей невстречи встанет стеной, чтобы навсегда закрыть от нас долгожданное счастье.
Когда мы с тобой встретимся, а мы с тобой не встретимся НИКОГДА! ты даже не удивишься моему появлению, потому, что наконец-то в твоей жизни все встанет на место, и каждый день наполнится смыслом и пониманием.
Когда мы с тобой встретимся, а мы с тобой не встретимся никогда, ты пройдешь мимо меня, не узнав, потому что слишком много лет прошло, и мы изменились, и моя любовь давно перестала иметь для тебя значение.
Я встретила тебя не в начале твоей жизни, и не в конце, а в самый неподходящий момент, задержав твое внимание, лишь на мгновение, чтобы навсегда исчезнуть в вечности. Когда мы с тобой встретимся…»

z5!Я вдруг разревелась от острой жалости к себе, легко заглядывавшей в свое будущее и к Ларке, которой не раз понадобилось растиражировать мой грустный финал в ее любовных историях.

-Ты все-таки решила с ним встретится?
-Да, Лара, этим летом в Париже.
-Не встречайся с ним.Ты самая нормальная из нас.
-В моей жизни все стабильно. Эта встреча ничего не изменит.
-Да ты себя не знаешь. Не встречайся!
-Я справлюсь.
-Никто и никогда с этим еще не сумел справиться. Ты опять себя искалечишь. Сколько вы не виделись?
-Десять лет.
-А ты сейчас пишешь?
-Нет!
-Тебе не стыдно?

Проснулась я от Лариного смеха.

-Ты представляешь, эту соню невозможно растолкать. Еще неизвестно кто кого держит в гостинице. Из-за чьего вечно сонного состояния мы не гуляем. Ты хочешь с Олей поговорить?
-У меня середина ночи в Америке, это вы тут курицы не спящие!
-Я тебе, Оленька, расскажу, как она выглядит. Грубая, морда наглая! Представляешь американку? Нет, совсем не толстая. Но без комплексов, живет так, как ей удобно. Вальтер жаловался мне. В его доме в шесть утра раздается звонок. Он снимает трубку, а там, на параллельном телефоне, ее спокойный голос: «Доброе утро, Вальтер! Это мне муж звонит из Калифорнии». Она первой ответила на звонок в чужом доме, сняв трубку в комнате для гостей. Разбудить хозяина дома в шесть утра, ты можешь себе представить, Оля?

Окончательно потеряв сон от Ларкиных комплиментов, я выхватила трубку.

-Оленька, только теперь я вижу, что не всех время меняет к лучшему. Я хоть шестнадцать лет отдохнула, а ты?
-Помнишь, ты звонила нам два месяца назад из Америки в Питер и повторяла: “Как я завидую вам, девчонки”!

Я повернулась к Ларе. Со счастливой улыбкой человека, выполнившего свой долг, она безмятежно спала.

– Лара, я не могу одеваться как попугай. Сочетание цветов для меня-святыня.
-Значит опять будешь стучать зубами и взахлеб тосковать по сказочной солнечной Калифорнии. Я сказала – два свитера!!!
-На голубой надеть розовый?
-Лучше бы наоборот.
-Без вариантов – розовый длиннее.
Ветер на этот раз застревал в путанице надетых друг на друга шелковых свитеров. Откуда мне было знать, что на свете по-прежнему приходит зима? Холод стал нашим неизменным спутником, разделив радость встречи с Парижем.

-Сделаешь, что попрошу?
-Представляю! Твоя ведь, Ларка, фантазия преград не знает.
-Я хочу, чтобы ты съела свинину.
-Свинину? Ты же знаешь, что я много лет не ем мясо.
-Мы пойдем с тобой в мой любимый парижский ресторан, ты закажешь мое любимое немецкое блюдо, а я буду смотреть на тебя и радоваться. Как будто бы это я его ем.

Бывают в жизни мгновения, когда чувства достигают максимальной остроты. Словно твой малыш, впервые неумело целует маму, признаваясь в любви. Чувство радости и огромной благодарности за откровенность наполняют тебя щемящей гордостью.

Мы вошли в ресторан.

-У вас зарезервировано?
-Нет.

С радостью от возвращения чувствительности в замерзшие негнущиеся пальцы в перчатках, весело сознались мы. Ресторан оказался достаточно высокого класса. Сквозь вышколенность, на лицах швейцаров просвечивался явный интерес к моему экзотичному внешнему виду. Утонченная до прозрачности, Ларка, с длинными ногами, на тонких шпильках, в модных полосатых брючках, в голубом кашемировом свитере и шали, выглядела словно модель из журнала «Vogue». Рубинового цвета каракулевая шубка была пошита длинным пиджачком и затянута ремнем в талии, настолько тонкой, что даже у коренных парижанок просыпалась зависть. Из-под обрамляющих ее пушистую голову мехов торчали два голубых невинных глаза, пробуждая у мужчин сладкое томление не в области грудной клетки. Лара была ослепительно хороша и выглядела по-европейски стильно. Чего нельзя было заподозрить при взгляде на меня. Из-под расстегнутого длинного белого пальто, накрытого павлопосадским платком с кистями, приветливо выглядывали радужные свитера и синие джинсы, заправленные для сохранения тепла в длинные черные сапоги. Швейцары, явно узнав во мне стиль французского солдата от зимней коллекции 1812 года, и не желая брать ответственность в принятии решения в нестандартной ситуации, пригласили администратора. Полное мое незнание французского языка не оставляло никакой надежды у администратора на то, что я испытаю хотя бы неловкость, понимая, насколько мой вид не соответствует чинному окружению. Эмоции на лице распорядителя менялись быстро и чуть прорывались через профессиональную сдержанность. Он с вежливой улыбкой указал нам рукой направление в движении. Нам предстояло прорезать себе путь под недоуменные взгляды чванливой публики.

Память услужливо подбросила мне сходную ситуации в Лондоне. Потеряв в дружелюбном море американской демократии привычку, жить, считаясь с условностями, я влетела в дверь понравившегося мне магазина на Оксфорд улице. Многолюдность остальных магазинов в конце рабочего дня стала резким контрастом со стерильной чистотой и пустотой в выбранном мной бутике. Манекены, продавщицы, и работники охраны одинаково одетые и с одинаково безжизненным лицами стояли в разных точках магазина без движения. Стилизованный свет, мрамор, металл и исключительно бежевый цвет моделей одежды усиливал нереальность изображения. Моя красная куртка с американским набором, состоящим из улыбки, джинсов, кроссовок и камеры исключали возможность спровоцировать какое-то движение в пространстве у тех, кто обязан продавать. Не сбавив скорости, с которой измеряла ногами Лондон и окрестности, я пронеслась по двум этажам абсолютно пустого магазина, и, не заметив ни единого шевеления на пути следования, я вернулась в реальный мир под приветливо моросящий лондонский дождь.

Едва ступив в зал ресторана, моя надежда повторить лондонский прием испарилась! Слишком тесно друг к другу стояли столики, выпячивая свою значимость двухъярусными накрахмаленными скатертями. При моем приближении беседа за столами прерывалась, и я смотрела в глаза разной степени удивления. Без всякого труда я отметила, что сильно отличаюсь в розовом свитере, через который весело и настойчиво пробивался васильковый, от окружающих по стилю и настроению. Все остальные присутствующие, вне зависимости от половой принадлежности, были одеты в строгие костюмы. После того как я продемонстрировала достоинства ярких цветов в зале первого этажа, мы поднялись по винтовой лестнице на второй, и уже там, закончили свое триумфальное шествие.

Нас посадили за приятный столик у самого окна. За соседним сидели утонченные, как статуэтки, француженки, вне возраста, в изящных костюмчиках скромного цвета, вернее его отсутствия на фоне моих красок и весело щебетали о своем, девичьем. Их позы, которые они смело создавали за овальным столом из своих хрупких тел, смело могли быть представлены в картинах абстракционистов. Пальцы вычерчивали немыслимые сигаретные траектории вокруг лиц, обрамленных модными стрижками.

Ларина естественность была приятным контрастом чванливым парижанкам. Она спокойно сидела и курила. Движения ее были неторопливы как у человека, живущего в полной гармонии с миром и собой. Она тратила силы, отпущенные ей на каждый день и час очень разумно и бережно. Время останавливалось рядом с нами, суета города обходила нас стороной, не отвлекая, давая возможность понять и разделить все, что для нас важно.

Ларонька заказала для меня свое любимое блюдо, а для себя протертый овощной супчик. На большом подносе передо мной водрузили горячую квашеную капусту с мясным ассорти, которое состояло из различных сортов ветчины и сосисок. Порция была огромной, по моим понятиям на семью из пяти человек. Быстро утолив первоначальный аппетит, мы с Ларой стали вертеть головами по сторонам. Пользуясь безнаказанностью, разговаривая на русском языке среди французов, мы не удержались и дали выразительные комментарии очаровательным соседкам.

-Лара, и после этого говорят, что американцы много едят. Посмотри на это хрупкое существо, как она лихо расправляется с такого же размера тарелочкой как у меня. -Да, это же надо столько есть.
-Удивительно, как они остаются такими худенькими – может раз в полгода отрываются?
-Я не могу на это смотреть. Она ест сосиски со шкуркой.
-Лара, она и ветчину ест со шкуркой.
-Я не могу на это смотреть!

Кто мог бы выдержать зрелище неэстетичного поедания любимого блюда? А если учесть то, что зрителю в кулинарном мире остались одни медицинские запреты? В этот момент, простит меня бог, я очистила от шкурки маленький кусочек сосиски и дала его Ларе, которой категорически нельзя было есть ничего подобного. Тщательно пережевав крошечный кусочек мяса, она осторожно его проглотила и взглянула на меня. Я отрезала следующий и сказала

-Это все, прости.

И отодвинула от себя чуть тронутую тарелку. Покидая ресторан, мы проходили мимо соседнего столика, где парижанки, затягивались кофе и сигаретами после сытного обеда. Героиня дня “со шкурками” изящным движением руки подозвала Лару.

-Мне было приятно вас послушать. Всего доброго.

Женщина говорила по-русски без малейшего акцента.

Это была удивительная поездка, я видела Париж Ларкиными влюбленными глазами. Она хотела прикоснуться к местам, которые ей были особенно дороги. Улицы, здания, решетки ограды, просыпались от зимней сдержанности и расцветали от ее рассказов.

– А как раз здесь зазвонил телефон и…

Дальше я вижу, как она набирает воздух и по лицу расплывается знакомая мне детская улыбка. Когда Лара рассказывает про любовь, у нее сначала расцветает лицо и от этого наивного, ничем не прикрытого взгляда, деться некуда. Здравый смысл, чувство самосохранения, все исчезает под сумасшедшим напором ее восторженных воспоминаний. Ларка уже не со мной, она стоит под огромным сиреневым деревом в весеннем Париже. Она ничего не говорит, улыбаясь, проживает заново мельчайшие подробности чудного мгновения своей жизни. Я щелкаю камерой.

К реальному миру меня возвращали церкви Парижа. Мы приближались к ним вместе, но, войдя, попадали в свой мир, оставаясь с всевышним наедине. Бог слышал каждого. В Нотр-Дам даже праздные зеваки вдруг становились серьезными, внезапно осознавая величие высшего разума. Не взирая на многолюдность в храме, я ни разу не почувствовала, что кто-нибудь нарушил пространство моего одиночества. Я просила о сострадании и милосердии к нуждающимся.

После свидания с вечностью, легкая Ларкина рука, как невесомое крыло ангела чуть касалась моих плеч, и я слышала ее шепот:

-Не плачь.

Из храма мы выходили вместе – я с мокрым лицом, Лара с сухими глазами.

-А теперь я тебя отведу в свое самое-самое любимое место. Мне там особенно легко и хорошо. Я присмотрела себе маленькую квартирку рядом. Спустя две недели после твоего отъезда из Венеции я вернусь и куплю ее. Доктор обещал приехать ко мне в Париж. А в Париже, все влюбленные счастливы. Здесь особый воздух. Ты чувствуешь? Это церковь Сен Жермен дэ Прэ. Входи, это МОЯ церковь. Ты иди посмотри вокруг, а я побуду с Мадонной. Я тебя потом найду…

Внутри этой церкви мне стало удивительно легко и светло. Горькое и суетное отступило. Я почувствовала удивительную гармонию с волшебным храмом, своей жизнью. Болезненному состраданию была определена разумная мера. Мир казался справедливым и добрым. Легкие, очищающие слезы облегчили мою душу. Я перестала боятся будущего, которое отчетливо увидела в пламени свечи.

Завтракали в тот день мы, по обыкновению, в кондитерской «Поль».

Я узнавала эклер в его первозданном виде, т.е. таким, каким он и должен быть по определению. Крем был очень похож на сладкую сказку – шоколадное масло из моего детства, и ничем не напоминал американские эклеры, которые посвящали свою короткую жизнь беспощадной борьбе с лишними калориями в стране самых толстых людей в мире. Скромный Ларин завтрак состоял из чашки чая, но был компенсирован звонком Доктора. Блаженство, которое она испытывала от услышанных слов, было куда сильнее, чем то, которое я вкушала от произведения кулинарного искусства. Внезапно Ларино лицо застыло. Я оглянулась… «Поль» стал неузнаваем! Откуда–то появился янтарный свет, сладкие булочки лежали в блеске золотых витрин и подносов. В воздухе стоял медовый аромат, который проливался на кружево круасонов в великом царстве пирожных и ватрушек. Солнце тонуло в ароматном чае. Взгляды у людей становились более теплыми, бесстрашно переходя в томность. Посетители с интересом заглядывали внутрь привычных утренних булочек, чтобы понять, откуда рождается это фантастическая жажда любви. В движениях появлялась замедленность, в воздухе нарастала страсть. И в самом центре солнечного сияния было отчетливо видно сияющее лицо Лары. С телефоном в руках перед нашим столиком стоял обладатель глаз цвета расплавленного янтаря и дара врача от бога…

Я, остро ощущая свое вековое одиночество, вышла из кафе, и окончательно потерялась на улицах Парижа.

Ноги сами вынесли меня к музею Родена, где я стала невольным свидетелем того, что происходило с влюбленными дальше.

Венеция. Понедельник.

Дверь базилики, которую открывали в тяжкие минуты многие столетия в поисках защиты и спасения, пропустила меня внутрь пустого храма. В тишине, мы остались вдвоем с моей просьбой. Темнота скрывала меня от страха перед реальностью. Впервые за много дней, оставшись, сама с собой, я молила о помощи тем, кто в ней больше всего нуждался. Скамеечка для ног, лаковая от пролитых на нее за много веков слез, была моим единственным свидетелем. Высокий свод базилики уносил мою боль и скорбь в вечность. Вместе со свечами я растворялась в своем желании прощать, верить, терпеть и любить.

Вернувшись в дом, я застала Лару в ее комнате. Мне казалась эта комната очень странной, будто бы в ней не жили, а пережидали время. Она была самой маленькой в доме, даже у прислуги была большая площадь. Основное положение занимала небольшого размера кровать. Застеленная накрахмаленным бельем белого цвета и таким же покрывалом. На белых стенах висели маленькие и очень светлые акварельные работы с видом весеннего Санкт-Петербурга. В комнате был выход на веранду, где стояла белая летняя мебель, на кресло был наброшен теплый белый плед в бежевую клетку. На веранде Лара любила проводить время в одиночестве. На полу стояло несколько ваз с непривычным для меня набором цветов. В одной вазе находилось икебано из сухих белых веток и белесой травы. В остальных были бесцветные растения с колючими и острыми концами, которые, как мне казалось, цепляли и без того обнаженные чувства обитателей дома. Все существующее пространство было заполнено неживой холодной материей. От этого возникало ощущение некоторой нереальности происходящего. Будто изначально эта комната планировалась как временное пристанище для пережидания. Справа от кровати стояла тумбочка с лампой и водой в идеально вымытом стакане. Слева находилась невесомая этажерка, где стояли любимые Ларой книги, дорогие для нее памятные вещи. Туда же Лара положила привезенный мной фотоальбом. Когда я собиралась в Италию, я спросила, что она хочет в подарок.

-Привези мне хорошую книгу на русском языке.

-Лара, ты сошла с ума? Из Америки я привезу русскую книгу. Ты ведь в Питер летаешь все время.

-Тогда сделай мне альбом из своих фотографий, чтобы, глядя на них, я знала, как ты прожила без меня шестнадцать лет.

-А ты мне такой сделаешь?

-Нет. У меня нет сил.

Немного подумав, я все же решила, какую книгу привезти Ларе. Мой муж долгое время уговаривал меня почитать книги Харуки Мураками. Я заказала несколько книг японского автора по Интернету. Получив, интуитивно выбрала для подарка Ларе, еще не читая, «К югу от границы, на запад от солнца». Когда прислуга ввела меня в гостевую комнату Лариного дома, то сразу же обратила мое внимание на стопку книг на тумбочке возле кровати.

-Эти книги синьора велела приготовить для Вас.

На самом верху лежал знакомый томик Мураками. Точно такой же я достала из своего багажа. Это совпадение показалось мне очень странным. Еще более странным было то, что, выбрав одну и ту же книгу, мы обе эту книгу еще не прочли. Трагический смысл этого неслучайного выбора стал понятен мне лишь девять месяцев спустя.

-Твоя комната сделана вопреки всем законам фен шуя. -Я люблю одиночество. Ты же помнишь, я всегда любила одиночество.

-Лара, я относилась к тебе всегда, как к младшей, а теперь встретилась с человеком взрослым и мудрым. Для меня есть две Лары. Одна- это наивная девочка из общежития, с огромными глазами в которых живет ожидание чуда. Вторая – же, моя сестра, моя ровестница, прошедшая школу жизни, эмиграции, любви и не любви, страха за ребенка. Товарка, которой нечего объяснять, с которой не о чем спорить, которую хотелось бы иметь всегда в реальном времени. Ты говорила, что я была твоим идеалом в юности, у меня же никогда не было потребности в идеалах. И только теперь, впервые, я говорю, что я восхищена тобой Лара, твоей мудростью и умением любить эту жизнь. Ты стала для меня примером для подражания.

-Ой, оставь пожалуйста, поклонение идолам для таких простых смертных, как я. Тебе поздно меняться! А если серьезно… я стала другой после того, как заболела. Это странно, но я узнала так много хорошего о жизни за этот год. И может быть, это кощунственно, но я благодарна болезни за мои открытия. Я счастлива и благодарна за то, что мне дано было понять!

-Ты знаешь, до этой встречи с тобой у меня была уверенность, что люди не меняются по сути своей, можно изменить условия, привить навыки, привыкнуть к комфорту или его отсутствию, но, по сути – нет. И только, прожив рядом с тобой десять дней, я избавилась от своего заблуждения.

zr-Год назад после операции меня отправили умирать домой. И я лежала в постели, и вокруг меня царило прощание, жизнь не напоминала о себе даже сквознячком. Я не хотела умереть дома и попросила Вальтера отвезти меня на море. Моя просьба была встречена без энтузиазма, но желание было выполнено. Ни двигаться, ни есть к тому моменту я уже не могла. Меня положили в кровать в снятом домике на побережье, где морской ветер бесцеремонно обращался с моей болью и обреченностью. Вальтер с Максимом уехали за продуктами. Я попросила домработницу помочь мне подняться и дойти до моря. Более медленного перемещения трудно себе представить, но мы с ней двигались вперед, осторожно как по ломкому льду, с надеждой цепляясь за каждую возможность отдохнуть. Мы дошли. Я опустила ноги в воду, намочила руки и лицо, и поняла, что еще могу бороться. И победить! Когда мы вернулись домой, я попросила сделать мне тарелку салата. Ужас был в глазах женщины, подающей мне еду. Я ела с большой радостью. Впервые за полтора месяца я ела. Потом начала учиться ходить заново.

Через месяц ко мне приехала младшая сестренка из Белоруссии. Мы идем с ней по берегу вместе с детьми. И вдруг она говорит: «Все у тебя есть. Тебе бог все дал». Я удивилась: «Что все? Рак?» Люди удивительные. Кто-то только это и видит в моей жизни: красоту, дома, бриллианты. Ты можешь себе представить, мне продолжают завидовать? Вальтера веселят человеческие пороки…

-Лара! Я не люблю твоего мужа.

-Мне очень жаль. Я благодарна тем, кто его любит и может дать ему тепло, которое я не даю. Любви, которой он достоин. Странно… Я всегда знала, что Вальтер меня любит, но никогда на себе этой любви не ощущала, страдала от нее. Мне приходилось из-за этого каждый день работать над собой, чтобы соответствовать его уровню, чтобы быть достойной любви этого человека. Никто не дал мне больше, чем он. Никто больше не забрал. Пообещай, что будешь всегда думать обо мне весело. Повернувшись к окну, я не позволяю своим плечам шевельнуться. Беззвучные слезы увеличивают пятно на моем свитере.

-Весело? Лара…

-Тебе надо работать над своим голосом. Я не могу его слышать. У меня нет на это сил. Ты меня расслабляешь, а я не могу себе этого позволить. На самом деле, шансы расстаться с этой жизнью есть у всех нас. Ты летаешь на самолетах, и каждый день за рулем машины, у Оли может сосулька с питерской крыши сорваться. Но плачете вы только по поводу моей болезни.

-Лара, ты хочешь чего-нибудь?

-Всегда хотела умереть молодой, а теперь хочу дожить счастливой до старости. Авокадо хочу калифорнийских – ты о них так вкусно рассказывала… Ты изменилась, и больше всего меня поразило то, как ты защищаешь Америку.

-Я ела в Риме божественную пиццу. Толщиной в лист ватмана, пахучая горбуша с сыром. Хозяин дома, образованный, обаятельный уроженец Рима, работавший по контракту в Америке инженером около года, мне говорит: «Видишь, какая у нас пицца! Вовсе не то, что ваши американцы подразумевают под этим блюдом». Да. Безусловно, ваша пицца – самая лучшая в мире. Но американцы никогда! Никогда! Ни в вашем присутствии, ни в вашем отсутствии!!! не позволят себе сказать об итальянцах или о любом другом народе то, что вы, не стесняясь, говорите о них. Ты бы тоже полюбила эту страну, Лара. Единственная страна в мире, которая принимает всех людей такими, какие они есть. Где уважение к себе не строится на неуважении к другому.

-А чеховскую “Душечку» все же перечитай, когда вернешься.

Среда

Cмерть буднично стучит в твой дом, а ты дверь ей не открывай!

Пусть она уйдет своей дорогой не оставив даже тени в твоих светлых глазах. Оставайся с нами, Лара! Офицеры безопасности Соединенных Штатов Америки задают мне свои последние вопросы длительного допроса во Франкфурте. Еще шестнадцать часов полета и я сниму телефонную трубку в своем калифорнийском доме, чтобы услышать твое глухое: «Pronto». Я не хочу, встретив тебя, опять потерять. Чтобы, задавая вопросы в вечность, ждать целую жизнь твоего ответа?

Тебя, скорчившуюся от боли в комок, везет скорая в госпиталь… Болезнь вступает в свои права, не считаясь с молитвами, просьбами, верой в чудеса.

Оля в Санкт-Петербурге уже передала итальянскому консулу все документы на визу и слышит унизительный вопрос.

-А сколько вы зарабатывает за один визит в Италию?

Лара, потерпи, нам очень страшно остаться без тебя. Ты ведь сильная, все перетерпишь! Не оставляй нас, слышишь, Ларка! Если на всей Земле останется всего один человек, который будет в тебя верить, то протяни руку ему и выходи с победой! Ты сильная! Ты сможешь!

В палату вошел Доктор.

-Они не понимают, почему я до сих пор жива! Но ты-то знаешь?

-Я отменил все дела. Завтра я буду рядом с тобой в операционной.

-Ты обещаешь, что все будет хорошо?

-Обещаю.

-Увези меня отсюда.

-Я всегда знал, что ты сумасшедшая.

-А если завтра что-то случится? Ты ведь этого не простишь сам себе.

Расстроенная Оленька, придя домой, раскрыв свой паспорт, вдруг увидела поставленную визу. Поиздевавшись вволю, консул пролил царственную печать на возможность встречи.

Не долетев до Калифорнии, при пересадке в Чикаго я, торопясь, набирала Ларин телефон. Как всегда, самое главное я не сказала. Уезжая в аэропорт, я избежала прощания с Ларой. Плохая примета. Я хотела с ней встретиться. Пусть даже еще через шестнадцать лет. Самым важным было для меня – встретить ее счастливой! Бесстрастный голос информатора звал меня на посадку в самолет. Я не могла ждать еще четыре часа. У меня не было в запасе времени. Соединение двух континентов, казалось, потребовало вечности, и все-таки:

-Pronto!

-Лара! Ты дверь ей не открывай!!!

За больничным окном угасал рабочий понедельник. Хирурги наконец-то смогли выпить кофе, отдав свои затекшие в многочасовом напряжении тела, во власть мягких кресел. В кабинете царило молчание.

Закат, проникнул в отделение реанимации незамеченным и безошибочно нашел Лару. Стараясь ничем не потревожить ее неглубокий сон, он бережно подоткнул со всех сторон, принесенное с собой, одеяло, сотканное из солнечных лучей. Удовлетворенный сделанной работой, он задремал, примостившись у ее плеча. Этот день заканчивался, унося с собой надежды и разочарования, смех и слезы, чей-то первый крик и последний вздох. Природа замирала до рассвета, чтобы подарить миру сияние новых красок радости с наступлением утра.

Беззвучно ступая, возле кровати появился Доктор. Быстро оглядевшись по сторонам, он вынул из кармана яркий оранжевый фломастер. Лара почувствовала, что кто-то коснулся кислородной маски на ее лице, и с большим трудом открыла глаза. На пластиковой верхушке маски красовалась нарисованная ромашка. Поверх этого немыслимого изображения сияло довольное лицо Доктора.

-А говорят, что цветы принести в реанимацию нельзя. Где обещанное мне романтическое свидание?

Многочисленные трубки, обеспечивая Ларе прочную связь с этой жизнью, не оставляли ей ни малейшей возможности что-либо сказать в ответ. Но уже никто и ничто в мире не в силах было помешать ей, быть счастливой!

Эпилог

Утомленный за день Париж нашел убежище в уютной квартире в двух шагах от церкви Сен Жермен дэ Прэ. Продрогший за день на ветреной набережной, оставленный замершими туристами в одиночестве, город наконец-то смог отогреть застывшие пальцы у камина. Внезапно Париж заметил, что в комнате находятся еще двое. Стройная седая Синьора, с грациозной легкостью в движениях, изящной рукой поправила плед на ногах у своего спутника. С необыкновенной нежностью она накрыла легким поцелуем его глаза, цвета расплавленного янтаря. Затем, уютно устроившись на низенькой лавочке у камина, положив подбородок на его полные колени, она тихо прошептала с чуть заметным русским акцентом.

-Вот и еще один день с тобой похож на сказку! Довольная улыбка Синьора надежно спряталась в седине шелковой бороды.

-Сегодня 19 февраля! Я приготовил подарок ко дню твоего рождения! Слушай! Чуть откашлявшись, Синьор, негромко произнес:

«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты».

В комнате, из темноты возник классический силуэт вечно влюбленного юноши в лицейском мундире, с отчаянно кудрявой головой.

«В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви»

Город строго погрозил пальцем великому поэту, и в очередной раз вздохнул. В этом мире Парижу не суждено было ни на секунду укрыться от откровений и признаний. Любовь победно улыбалась, выплывая из огня камина. Город понимающе подмигнул юноше и они, стараясь не скрипнуть половицами, удалились из комнаты, где итальянец, давно потерявший голову от любви, старательно выводил:

«И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь».

За дверью Пушкин громко расхохотался!