Москва. Октябрь 2009. Серые улицы серого города…Как фонарь на черной голой ветке пронзительно желтеет одинокий прозрачный кленовый лист, становясь посредником, словно оголенный провод, к детству, юности и ко всему тому, что связывают меня с Россией.

Серые осенние проплывающие мимо меня люди без выражения лица, замывают вместе с сыростью удивление и радость от встречи с городом. Уже на второй день я растеряна и не знаю как мне справится с потоком грусти и безысходности на улицах цвета газетного листа. Такое чувство, что не только цвет, но и стандартные бездушные слова новостей навсегда впечатаны в лица.

Ночь, машина сломана, случайные молодые сильные здоровые лица с крепкими зубами, умело орудуют руками и под ними оживает капризное железо. Разговор обрывочный, короткий, несодержательный…

-Откуда?

-С юга?

-Не похожа…

И вдруг зачем-то я отвечаю… в благодарность за помощь:

-С юга Калифорнии.

Из черной ночи на меня движется коричневое лицо.

-Ненавижу Америкосов. Всех бы давил. К столбу! Муж тоже Америкоса? Черный?

-Нет, муж как и я, белый, отсюда. Я сына там родила, он тоже американец… Ненавидишь?

Коричневые лица коричневого города. Мы с мужем оплатили отсутствие коричнего в нас цвета, своими дедушками, которых не запомнили наши маленькие родители. Эти коричневые тоже оплачивали. В темноте улыбается Чингиз Айтматов. Он совсем не белый, словно предчувствуя беду наговорил в мою память еще двадцать лет назад о том, что случиться с тем, кто корни потеряет. Коричневый цвет заливает ночь, мне не страшно, у меня отторжение на коричневое. Фашизм, расизм заливает коричневый город.

Иду пешком ночью, заткнув уши музыкой, чтобы города и себя не слышать. Подхожу к подьезду, набираю код и открываю дверь. Вдруг сзади на меня валится пьяное, торопливое, пыхтящее. Откуда сила в моих обычно слабых руках? Я эту мерзость заталкиваю обратно в пьяную ночь и держу дверь белыми пальцами, а механический замок так долго не схватывается…

Я пьянее от страха, вздрагивая от звуков, поднимаюсь по этажам и пальцами, которые больше не гнуться, никак не могу провернуть ключ в нужном мне замке.

-Ты что, и замки открывать разучилась?

Справедливо упрекает меня разбуженный голос, которому уже скоро вставать, и я молча изчезая в темноте дивана, вдруг понимаю, что ключей в моей жизни только два: от машины и почтового ящика, а остальные кнопки на пультах управления…

Утром виноватая:

-Ты извини, на меня вчера…а я кричала и никто…

-Ты что? Меня били головой об стенку, и смотрели, и никто…

И мое сердце сжимается, ибо передо мной молодая женщина редкой красоты, ума, и ее “били”, “и головой” “и никто” звучит буднично и монотонно, и так было и не дай Бог так будет в этом пьяном и злом городе, где никого не разбудить и не удивить… От невозможности защитить ее ни от прошлого, ни от будущего, я прячу свой взгляд в зеркало и запихиваю зубную пасту в готовый расплакаться рот… незаметно выливаю сострадание в проточную воду и, открыв глаза, встречаюсь с взглядом ее сына.

Необыкновенно взрослые дети в России. Словно опасно здесь задерживаться в детстве.

– Милый, а можно я тебя обниму?

-Нет!

Мне порой кажется, что он старше меня. И от растерянности я задаю нелепый вопрос.

– А какой город ты любишь больше всего?

-Москву. Потому что здесь живет моя мама.

Формула любви. И я вдруг понимаю, что больше всего люблю город нелепый и угрюмый, куда никогда не прилечу. С которым навеки связана и навеки разделена.

Все уже закончено – осталось решить как переместится из этого города туда, где я могу дышать и жить. Я набираю телефон, где Ты, которому я верю.

-Ты водку пьешь?

-Нет.

– И я-нет.

-Давай встретимся и выпьем водки.

– Может лучше завтра – я очень занят.

-До завтра я не дотяну, но если ты занят…

-Я выезжаю.

Меню радует пельменями, варениками, я выбираю борщ и блины. Поправиться в этом городе не грозит, черная его энергетика иссушает до костей.

-Заказываем шкалик?

-Ты сошел с ума, нам с тобой по стопке больше чем норма.

Ты вернулся сюда шесть лет тому назад. Виза закончилась. Ты знаешь откуда я приехала. Я знаю где ты живешь. Молчим. Ты зовешь в гости. Я уже знаю, что улечу. Дети, семьи, работа. Талантливый, умный, серьезный – уверена, что у тебя все получится. Тобой горжусь! Ты наш, между тем и тем:

-Ты думаешь, что безнадежно?

-Нет, почему, есть многое и это радует, не все так просто…

Где разница между тем, что я тебе говорю, думаю и тем, как обстоят дела на самом деле?

-А ты?

-А я поняла окончательно, что я –нигде. Здесь невозможно. Уже через полгода от горя состарюсь и умру. Там, есть зоны, куда ничего не попадает и пустые отверствия в душе свистят так, что хочется закрыть их ладонями. Но там можно прожить по-человечески, долго и комфортно. Там люди не питаются человечиной. Ну что ты молчишь все время?

-Я как твой муж, я тоже молчу.

-Но с ним я всегда знаю о чем он молчит. Поговори со мной.

Молчим, заполняя тишину рассказами о детях. И вдруг на прощание ты говоришь:

-А правда у нас более красивые лица, белые…

Ты художник, ты иначе видишь всех нас, я это понимаю… Но отвечаю, как живу, честно.

-Я привыкла к разному цвету, разным формам – мне уже так больше нравится…

На московской улице я вдыхаю воздух. Выдыхаю слезы… В квартире прячусь, складываясь в комок на диване и включаю ноутбок. Там на аське твое имя, которое и мое имя, ибо между нами нет ни одной границы, ни одного препятствия, у нас единое измерение и жизнь единая, вся сознательная – вместе. Твой день и моя ночь – единственное пространство из которого состоит реальность.

-Как дети?

-Все в порядке. У тебя слабый голос.

-Болит голова.

-Прислонись к монитору и я подую.

-Стало легче, я действительно прислонилась.

-А я действительно подул.

russiaНа калифорнийский балкон неожиданность заносит желтый кленовый лист. Я смотрю на него с удивлением, без грусти. Среди роз, кактусов, пальм и лимонов он смотрится странно. Но ему , как и всему остальному здесь есть место. И он достойно проживет свою листучую жизнь, взлетая и опускаясь под этим солнцем, наслаждаясь прикосновениями к земле и небу.

Касаться и лететь!