«Люди мечтают о крыльях,
но самые быстрые крылья заключены в них самих.»
Н. Рерих

«Люди уходят от Земли, не думая, что им придется вернуться сюда же».
«В самые трудные дни … считайте, что вы счастливее многих. Будем признательны»!
Н. Рерих

Книга Третья

Июль, 16, 2004 Калифорния, Лос-Анжелос

paris_3 copyМарина знала, что следующую неделю она проживет вне времени. Между прошлым и настоящим. О будущем думать смысла не имело. Марина летела в Париж. Сдавая багаж, она незаметно для других, оставила свои обязанности и привязанности возле клерка. С явным облегчением, она уже направилась в зал ожидания, но была настигнута вопросом, в соответствии требований к отъезжающим. -Вы хотите оставить номер телефона в случае необходимости срочного контакта с близкими?

-Нет.

И добавила с улыбкой: “Когда все плохое позади – впереди остается только хорошее”.

За прозрачными стенами аэропорта полыхал закат, нахлобучив поглубже темные шапки на леса за взлетной полосой. На фоне заходящего солнца, тонущего в багровых облаках, красовались блестящие самолеты. Они и унесут ее на остров безвременья. Служебные машины никак не могли найти себе место и суетливо метались по взлетному полю от самолета к самолету, противно подпикивая. Сквозь призму стекол они казались крошечными, придавая пейзажу игрушечную несерьезность. Марина чувствовала себя такой же маленькой и незащищенной перед тем, что выдвигалось к ней из темноты. Закутавшись в плед, она сжалась в кресле самолета и закрыла глаза. Самолет, словно расшалившийся мальчишка, сильно разбежался, и, зажмурившись, прыгнул высоко вверх, поджав ноги. Марина оторвалась от земли.

“Единственно, о чем прошу, не уезжай раньше. Не оставляй меня одну в Париже. Каждый раз невозможно заново начать жить без тебя. Мир меняется”.

“Не волнуйся, не оставлю. Напиши мне на какое время у тебя обратный билет в Калифорнию? Я ведь тоже не хочу быть в Париже без тебя. Пиши. Целую”

“Я видела плохой сон, он имеет к нам отношение. Так хотелось сразу же набрать тебя и услышать. Но это не так просто, день – ночь, кабинеты, какие-то люди. Напиши мне хоть одно слово, например – ДА!”

“Не будь суеверна. Плохие сны – это лишь психологические шлаки, которые по ночам выводятся из организма. Все быстро пройдет и забудется. Я люблю тебя”.

“Привет! Поздравляю с Рождеством! Я все время думаю о тебе. МОЖЕТ БЫТЬ, Я К ТЕБЕ НЕ РАВНОДУШЕН? Ты позволила какому-то гриппу к тебе привязаться! Выздоравливай, пожалуйста, не думай о плохом. Ты очень нужна этой жизни. Целую тебя в сухие и горячие губы… (я сказал ГУБЫ). Пиши мне. ПОКА!”

“Новый год всегда дома и с семьей. Даже когда уходил из семьи, Новый год встречали вместе. Было и такое. Вообще праздников не люблю. Чудес уже не жду, а рабочий ритм напрочь ломается. Вот и сейчас, так хорошо начал делать ЧЕХОВА опять стоп на две недели. Ну да справимся. В следующем году переезжаем в новый театр. Это ты прочтешь в газетах. Ну и встреча с тобой во Франфуркте. Это ли не событие предстоящего года? Скорее бы январь. Репетиции. Не так тоскливо. Вообще я очень жизнерадостен. С Новым годом. Целую, пока. ПИШИ!!!»

“Ох, и хватка ты на интригу! Конечно же, мы встречаемся в Париже. Но, если вдруг, моя работа в Париже отменяется (что зависит от Министерства культуры Франции) то мы встречаемся во Франкфурте, и только потом едем в Париж, авантюристка! Кстати, можешь верхнюю одежду не брать, там будет ЛЕТО. С новым годом! Завтра улетаю в Питер, так что прочту твои письма только когда вернусь. Не знаю, какие эмоции меня там ждут. Не хочется ничего бурного. Устал. Пиши. Жду. Целую, пока! Еще раз говорю тебе, что надо встречаться летом в Париже и вдвоем. Питер выпьет из нас последние соки. Летом в Париже все будет легче и удобнее. Мы все равно встретимся. Я этого добьюсь. Просто не хочется тратить нашу встречу на досаду от неудобств и ненужных компаний. Подумай. Я не хочу нас ни с кем совмещать. Поверь мне и прислушайся. Тем более что я прав.”

“Привет! Все опишу подробно, но только не сегодня. Голова как турбина самолета. Три ночи не спал, причем, две не один. (шутка) Хотя чего там. На закрытии фестиваля критики сказали “Ваш спектакль оправдал фестиваль.” Но это уже подробно. Пока!!!”

«Я к тебе очень внимателен. Пиши. Я по макушку в постановке. Это хорошо, некогда думать о Самоубийстве (шутка). Некогда заниматься достоевщиной. Жду. Пока.”

« Ну, вот и ладно. Ты меня успокоила. Приятно чувствовать себя гением и быть любимым гением. Пусть даже знаем об этом только мы двое.»

“Не смейте болеть. НЕ СМЕЙТЕ!!! Я не понял, кто, кого и зачем оперирует, но, то, что Ларе плохо, я понял. Я всегда говорю, что не надо оперироваться, если не надо. За Ларину фотку спасибо. Что без паранджи – отдельное спасибо. Ваш депрессняк предсказуем. Но об этом поздно. Лучше всего Вам вернуться в Россию. Мы переживаем настоящий расцвет. И вообще, где родился, там и пригодился. Но, не вешать носа. Я с тобой. Редко пишу, потому что хватает времени только посмотреть письма, а думать и писать не хватает. Ты очень близкий для меня человек. Хочу тебя увидеть уже больше чем ты. Чтобы, глядя тебе в глаза задать один вопрос: “А КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ, ЧТО Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ?” Пойми, что Россия – страна, где человеку совсем не просто живется. Я хочу тебя видеть. Просто я не планирую свою жизнь до минуты так загодя. Пойми ты, наконец, это своими американскими мозгами. Не болеть! Это гадко и некогда. Еще раз: в июле во Франции. Люблю, целую, Вася.”

“НА ВСЕ-ТО ВОПРОСЫ У ТЕБЯ ЕСТЬ ОТВЕТЫ. Хорошо, что хоть грудь полная. Есть стимул припасть к ней. Я сегодня вдруг понял, какая ты закрытая. Слава Богу, что есть Россия. Мне есть, где жить. В любой другой стране я бы сошел с ума. Хорошо, что ты бодренькая… Целую.”

“Хоть ты и феминистка заклятая, я тебя поздравляю с 8 марта. Моим женщинам я твои поздравления передавать не буду во избежание ядерного конфликта между нашими странами. Но они тебе благодарны. Пиши, целую, пока.”

“Если бы ты знала, как мне нужен киносценарий. Хороший, мужской. Я бы завтра начал снимать. Посмотри “ВОЗВРАЩЕНИЕ” А.Звягинцева. Два льва на Венецианском фестивале в этом году. Если не найдешь я пришлю. Пиши каждый день. Пока.”

“Давненько же ты не была в России. У нас с вами разные способы очищения. Милош Форман никогда не снимал бытового кино. А ты к “Возвращению” подходишь с позиций бытового жанра. Это притча. Жесткая, беспощадная, но притча. Нужно быть закаленным, иметь мужество признать в себе гибель чего-то дорогого или рождение чего-то неприятного. Герой – это моя тайна. Дети – это мои идеалы. Все вместе – мои чувства. Они такие! Что делать. Да и на фоне отечественной халтуры и соплей и Американской пошлятины это все-таки КИНО. И венецианское жюри со мной согласно. Привет! “

“Да, я ругаю Америку! Ну а что ж мне теперь Монголию ругать что ли? К чему ревную то и ругаю. Проще всех живем мы, азиаты. Звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас – вот все что нам нужно. Не хотелось тебя огорчать, но, лучше горькая, но, правда, чем приятная, но ложь. 21 улетаю в Москву на три дня по делам. Спектакль занял все свободные места в моем мозге. Так что еще ТЫ, ЧЕХОВ и ЧАЙКОВСКИЙ – три составляющие МИРА. Пока.”

“Прости, конечно! Но можно потерпеть одну неделю, пока я выпущу наконец-то спектакль!!! Ты не девочка, а я не свистулька, чтобы проявлять такое инфантильное нетерпение. Я занят делом, которое отнимает у меня все время и силы. Чуть освобожусь, и буду писать круглые сутки. А пока, люби меня и терпи, терпи и веруй! Сильно? Это я в бешенстве. Пиши. Целую.”

“ЗВЕЗДА МОЯ! Я сделал гениальный спектакль. Тебе он понравится. Феминизм я вышибу из тебя посредством многократного изнасилования. Думай, чем ответить. Целую. Пока.”

“Если честно-ты меня сделала. Я по-настоящему восхищен твоим человеческим талантом. Пиши мне! Это для меня важно так же, как дышать!”

Июль, 16, 2004

Лос-Анжелос – Чикаго

Таблетки снотворного ожидаемого эффекта не принесли. Уснуть в самолете Марине не удалось. Ей хотелось заморозить свои чувства и перестать что-либо ощущать. Но память безжалостно возвращала ее к событиям пятимесячной давности.

Уставшая от бесконечности дня, Марина в ту ночь едва провалилась в сон, как тут же безжалостно зазвонил телефон на обоих этажах ее дома, призывая проснуться всю семью. Мгновенно накинув халат, прикрыв за собой дверь в спальню, Марина метнулась к трубке. По ночам звонили из Италии или России, в обоих случаях за тревожными звонками не было радости.

-Ты спишь?
-Нет, Лара, дорогая, я не сплю. Я очень рада тебя слышать. Как ты?
-У меня к тебе просьба. Выполнишь?
-Да.
-Ты не спрашиваешь какая.
-Выполню.
-Я хочу, чтобы ты мой пепел развеяла в Париже.

Слова, словно хлыст стукнули по ушам с обеих сторон. От резкой боли Марина не сразу услышала продолжение.

-Только не превращайте это в похороны, Я хочу, чтобы вы с Оленькой встретились и сделали девичник, провели вместе хорошо время. Это же позор, она до сих пор не была в Париже.
-Оля знает?
-Да, мы с ней говорили об этом, когда она была в Венеции. Но я тебя прошу. Только ты с этим справишься. У тебя все получится.

Из трубки, зажатой в Марининой руке, шли короткие гудки и вытекали беспомощные слезы… Ночь была бессонной, и лишь под утро Марина ненадолго забылась в болезненной дреме. Утром, из зеркала, на нее глядели опухшие глаза с собачьей тоской в середине и обилием морщин по краям. О своем возрасте Марина вспоминала только после рева, к сердечным проблемам, ужасному самочувствию и настроению прибавлялось еще и чужое, некрасивое лицо.

Она набрала телефон Оли в Санкт Петербурге и рассказала о ночном разговоре с Ларой. На другом конце провода, в противоположной стороне земли, повисло тяжелое молчание. Вспомнилась Лара. Будучи еще студентками, они вдвоем готовили драники на кухне. Лара весело рассказывала, как к ее маме приезжали школьные подружки: « Три колобка и один из них – моя мама. Они взрываются смехом, потом вдруг шепчутся и называют друг друга «Верочка», «Танечка». Я вдруг представила, как вы с Олей ко мне через двадцать лет заявитесь. Но толстыми вы же не будете, девчонки? Или наоборот, еще толще!!! Представляешь, как мои дети на вас смотреть будут?» Голос Оли в телефонной трубке прервал воспоминания:

-А как ты к этому относишься?
-Оленька, я никак к этому не отношусь, это ее последнее желание. Да даже если не последнее. Ты может не выполнить то, что она просит?
-Это не по-христиански…
-Мы – эмигранты, другие люди.
-Вам все можно?
-У меня своя вера. Ни к одной церкви это не имеет отношения.
-Зачем же ты детей несешь крестить в нашу церковь?
-Потому, что там крестились мои предки, крестилась я, в сознательном возрасте. И мужа своего, перед отъездом в Америку попросила перекреститься. Мы ехали в страну, о которой ничего не знали, никто нас там не ждал. Поэтому я попросила защиты у веры на своей родной земле, которая бы хранила нас. Дай бог вам никогда не понять, через что мы в эмиграции проходим. Эмиграция – образ жизни.

Этот разговор состоялся в марте. Потом был апрель. Физическое состояние Лары стабильно ухудшалось и связь с ней часто пропадала. Марина перезванивалась с Олей, осторожно узнавая, нет ли новостей. Новостей боялись. И убеждаясь, что никаких известий нет, сначала облегченно вздыхали, а потом успокаивали друг друга.

-Лара предупреждала, что когда станет полегче, она сама прозвонит. Мы с ней болтали о какой-то ерунде, и вдруг она перебила меня и очень спокойно сказала: «Оленька, ты должна привыкать жить без меня… Я скоро не смогу тебе звонить, и мы не сможем видеться. И не расстраивайся. Вы поплачьте без меня, девчонки, только недолго».

Конечно, можно было позвонить Вальтеру, но никто не хотел слышать от него оценку происходящего. Вальтер сообщал лишь приговоры. На очевидное хотелось закрыть глаза и молиться, молиться, молиться. Господи, бывают же чудеса…

-Мариша, они предлагают мне иголку стационарную с морфием в шейную вену. А я не хочу, это конец, Мариша…
-Господи, Лара, ну что ты говоришь, сколько раз они тебя уже приговорили, ты сильная, встанешь.
-У меня ноги стали отекать.
-Милая моя!…
-Знаешь, чего я хочу? Березового сока, как в детстве пили из литровой банки! Кусок черного хлеба, бочковых помидор и колбасы, докторской колбасы.
-Колбасы? Гадость, какая! Да ты не любила в Питере есть эту колбасу и меня срамила с моими пристрастиями.
-Ты не знаешь, какую они теперь вкусную делают. Вот встретимся в Питере, я поведу тебя в один магазин – там самая вкусная колбаса в мире. Мне ничего не дают есть. Все равно же умираю, какая им разница.

Спустя неделю Оленька уже была в Венеции. Марина ясно представляла, как Оленька аккуратно придерживает банку с березовым соком перед прозрачным светящимся лицом Лары. Больная пьет очень медленно, крошечными глотками, подолгу отдыхая. Потом также бережно высасывает сок из бочковых помидорок, надрезанных заботливыми руками подруги. Хлеб и колбаса остались нетронутыми, на них не хватало сил. Из хрупкого, как стебелек, тела – вытекала жизнь.

-Скажи, Оля, я не очень страшная? Только честно скажи.

И она переводит уставший взгляд на две березки, которые привезла из России. Посреди ухоженного венецианского сада с идеально выстриженной травой и экзотическими цветами, эти тонюсенькие гибкие красавицы с набухшими, как крошечные грудочки у девочки-подростка, почками, праздновали приход весны. Обещали летний зной и плодородную осень всему живущему. Лара прикрыла тоскливые глаза. Но, заглянув глубоко внутрь своего истерзанного тела, вдруг нашла опять силы противостоять очевидному поражению.

-Оля, я буду есть, я буду есть, сделай мне бутерброд. Не смотри так на меня, Оля. Я буду есть. Мне теперь все можно!

Оленька смогла пробыть с подругой лишь несколько дней. Связь с Ларой опять прервалась. Ее мобильный не реагировал, отвечая устрашающим молчанием на тревожные запросы подруг. Марина и Оленька оставляли свои сообщения для Лары, стараясь не терять надежды. Первого мая Анин домашний телефон весело раззвонился в пять утра.

-Ларка!!!

Ликующую от радости Марину загасили недовольные лица домашних, показавшиеся в дверях спален. Маринка спряталась в саду.

-Мариша, мне стало лучше. Я на море. Счастлива, как в Париже, и я уверена, что смогу выздороветь. Оля сказала, что я не очень страшная, она врать не будет. Он мне звонил, просит встретиться.
-И?
-Не хочу, чтобы он меня такой видел!
-А он не твоими, а СВОИМИ глазами на тебя смотреть будет!
-Машка? Ты все-таки летишь?
-Я помню, что ты против.
-Тогда хотя бы жалей его.
-Не могу.
-Но меня же ты жалеешь?
-А ЕГО НЕ МОГУ!!!
-Тогда обещай мне, что по всей комнате ты разложишь записочки со словами «unconditionaly love» , может быть это тебя спасет. И, пожалуйста, будь с ним веселой, шути, общайся как со мной. Тебе ведь стоит только произнести “Алеша”, как твое лицо исчезает, улыбки стираются и передо мной грустный Пьеро. Когда вы встречаетесь?
-Через два месяца в Париже.
-Сколько ты там будешь?
-Восемь дней.
-Возьми на день билет в Венецию – увидимся, ведь день ты сможешь уделить мне?
-Ну, пожалуй, только тебе, если бы кто другой просил.
-Я поэтому два и не прошу.

В пятницу, четырнадцатого мая, вдруг навалилась невыносимая тоска, и Марина неприкаянно блуждала по городу, оттягивая приход домой. Она знала, чего боялась. Боялась звонка из Италии. Боялась прощальных слов. Изнутри на нее, не мигая, смотрел животный страх. Марина брела по торговым залам магазинов, где рукава платьев и свитеров тянули ее в разные стороны, пытаясь вытолкать наружу. Вырвавшись из плена тканей, Марина взяла в руки туфли, уселась на диванчик и стала бессмысленно теребить мягкую кожу в руках. Продавщицы с застывшей маской любезности на лице и с непреодолимым желанием помочь, выглядели как инопланетяне. Марина физически чувствовала, что Лара ее зовет к телефону. И мучительно не хотела подойти и попрощаться, будто бы еще можно было что-либо изменить. Вдавившись всем телом в диван, сжавшись, она сидела, не поднимая глаз вверх, чтобы не встретиться с лицом смерти. Борьба подруги за жизнь подходила к концу. Впереди была разлука.

Марина вспомнила как в январе этого года, в Париже, они с Ларой выбирали белье и чулки для свидания с Доктором. Корсет из плотного атласа охватывал тонюсенькую Ларину фигурку. Гора из черного шелка пополнялась все новыми трусиками, чулочками и халатиками. Лара строго смотрела на себя в зеркало.

-Шелк должен быть плотным – шрамы от операций видно.
-Лар, может быть мне похудеть перед встречей с Алешей?
-Ни в коем случае. Он ведь тебя никогда такой не видел! Ты стала гладкой и сексуальной. Мужчинам это должно нравится. А может быть мне самой сшить халатик? Такой как я хочу? А может быть длинную шифоновую юбку в несколько ярусов? Я не буду казаться такой худенькой.
-Неплохая идея! Длинная юбка с асимметричными краями. У меня есть такая, хочешь пришлю?
-Нет, покупаю этот халатик, он классический, беспроигрышный! Плотный атласный корсет закроет все шрамы.
-Может тебе остановиться на чулках телесного цвета?
-Это уже другой стиль. Только черные. Мы ведь любовью будем заниматься. Через две недели я возвращаюсь в Париж, и Он приедет. Мне жаль, что ты Париж со мной не посмотрела, я то скоро вернусь, а ты… когда еще соберешься?

Когда, вконец измотанная бессмысленной борьбой, Марина все-таки перешагнула порог своего дома, автоответчик знакомо пикал. На сообщении была записана долгая тишина. В субботу позвонила Оля.

-В доме Лары не отвечает не один телефон. А ко мне птица постучалась. Неделю назад Лара оставила мне сообщение. Голос такой сильный, счастливый. Сказала, что у нее все хорошо и просила пока не звонить, сама перезвонит, как только будет возможность…
-Я видела сон, Оленька, мы вдвоем и вокруг стены из цемента, и обе знаем, где находимся.

Затем они молча слушали свое дыхание. Слова были не нужны, успокоить друг друга было уже нечем. В понедельник ночью безжалостно зазвонил телефон.

-Ты уже знаешь? На рассвете, в своем доме в Венеции…

Марина зажгла свечи и накрылась сразу несколькими одеялами, пытаясь согреться в калифорнийской духоте. Стараясь заглушить физическую боль, которая скрутила все части тела, она сутки пролежала без движения.

“Лара умерла”

“Я был в Москве, потом в Томске. Только сегодня я вернулся. Посмотрел почту. Я не знаю, что говорить. Держись. Надеюсь, что “там” хорошо. Больше надеяться не на что.”

“Я умом все понимаю. Для нее конец жутких болей и страданий, последних полутора лет. Я смирится не могу с ее смертью. И, может быть, впервые поняла, что смерть неизбежна для каждого, кто бы и как за жизнь зубами не цеплялся”.

Оля добралась в Венецию в день кремации. Зайдя в дом, поднялась на второй этаж в спальню Лары. В гардеробной умело складывала Ларины вещи ее сестра. Шубы, платья, брюки, аккуратно оседали в бесконечных чемоданах, отправляясь в Белоруссию. Таня, чуть виновато сказала: «Если тебе неприятно на это смотреть, ты можешь выйти. Мы ведь с мамой завтра улетаем». Максим с момента смерти матери находился в доме старшей дочери Вальтера. Оттуда он приезжал в церковь. Александра как могла, оберегала и согревала мальчика. Оля прошла в библиотеку и открыла альбомы с Лариными фотографиями. Счастливая Ларка смеялась на улицах Парижа. В доме, несмотря на майский зной, потянуло ледяным холодом. Таня, пригласила Олю к столу: «В пятницу утром Лара встала и попросила нас помочь ей спуститься в сад. Там, мы с мамой поддерживали ее, пока она переходила от дерева к дереву, будто прощаясь с ними. Потом она поехала в банк, чтобы взять свои деньги и бриллианты. Сейф оказался пустым. Вальтер каким-то образом взял ключ и все вынул из сейфа. Он поступил с Ларой так же как когда-то с Софи. Лара очень расстроилась, вернувшись, легла в кровать и через несколько часов потеряла сознание от боли. Мы кололи морфий большими дозами. На рассвете вторника, не приходя в сознание, она умерла. Последнюю ночь Вальтер простоял на пороге Лариной спальни. Входить в спальню Лара ему запретила. Вальтер спрашивал, что с ней происходит. И узнав новые симптомы, говорил: “Да, у Софи это было за шесть часов до смерти, за четыре…” В спальне находилась я, мама и Максим… Агония была страшной.» Оля обняла маму своей подружки: «Вы ведь никогда не видели Венеции… поедемте со мной, я покажу Вам город». Измученная женщина беспрекословно подчинилась. Ночью Оля разговаривала с Мариной по телефону.

-Я не знаю, как Вальтер отреагирует на Ларино завещание. Разрешит ли он развеять ее прах в Париже. По законам Италии, если завещание будет не найдено, последнее слово за прямыми родственниками. Вальтер будет решать. Мама против. Невозможно слушать ее рыдания, она просит хоть часть праха отдать ей.
– Оленька, через полтора месяца я буду в Париже. У меня в саду сорок кустов роз. Я буду собирать лепестки роз и сушить, и если Вальтер не даст прах, я повезу в Париж розы…

В июне Марина поняла, что дальше тянуть некуда и поговорить с Вальтером все-таки придется. Через три дня после смерти Лары она звонила Вальтеру, чтобы высказать соболезнования и подтвердить, что она готова выполнить последнюю просьбу подруги. Дозвонившись, она вдруг не совладала с собой, рыдания задушили ее. Вальтер стал ее успокаивать, убеждая, что нечеловеческим мучениям его жены пришел конец, чему все должны радоваться. Тогда Марина не смогла поговорить о последнем желании Лары. От набора домашнего номера телефона Лары у Маринки заныло сердце. От прозвучавшего “Pronto” вдруг забылся английский.

-Вальтер… я буду через полтора месяца в Париже.?
-Да… Мне очень жаль, что я поздно узнал о ее решении. Я бы, конечно, смог ее уговорить, не делать этого. Это не имеет никакого смысла. Какого числа ты в Париже?!
-17 июля.
-17 и 18 мы с Максимом на собрании представителей в Венеции. Двадцатого мы встретимся в Париже. Прилетит сестра Лары – Таня.
-Оля тоже будет. До встречи, Вальтер.

“Я давно уже сдалась и не стараюсь ничего понять-просто живу. С собой, с тобой. В большинстве случаев, чувствуя себя счастливой. Хочу, чтобы и ты научился к себе относиться, так как я к тебе отношусь, ПРИНИМАТЬ И ЛЮБИТЬ СЕБЯ! напиши мне, ладно?”

“Ну не сижу я у компьютера в ожидании писем. Бегаю как ужаленный заяц. Встретимся – поговорим (сказал он подчеркнуто ласково). Все по плану. ЦЕЛУЮ!!!”

“Родная! пиши!”

“Мой дорогой! я поняла, что пока ты план Парижа не перечертишь по-русски и не изучишь досконально – ответа мне не видать! Правда, я противная? Я это и сама порой чувствую, а что делать??? Вчера была очень расстроена – из трех отснятых пленок, которые мне нужны, в двух – безобразный звук по моей вине. Совершила нелепую ошибку! Как это может быть, там, где стараешься, затаив дыхание-все мимо. Вероятно, наказана за самонадеянность – все могу, за все легко берусь и такой грустный прокол. Чувствую себя дурой-идиоткой… вчера с опущенными руками, сегодня думаю, как исправлять. Целую тебя, надеюсь, у тебя есть хоть какие – то способности чертежника и намеченная перерисовка не займет все оставшееся у тебя до отъезда время!”

“Я действительно занят и экономлю время на написании тебе писем. Дело не в приоритетах. Очень многое понятно и без слов.”

“И еще твоя фраза – купим в Париже… Я не собираюсь ничего там покупать, мне неинтересны магазины, не собираюсь ходить по музеям или… я собираюсь там мирно прожить одну неделю с тем, с кем хочу. Мне больше ничего не надо, понимаешь? ты туда за покупками, что ли? Ты – человек, который быстро меняется, от встречи к встречи ты был несколько другим, я пытаюсь представить по СКУДНОМУ КОЛ-ВУ интернетовских фото, что у меня есть и по-мужски скупым твоим строчкам, каким ты стал. За последние два месяца трижды слышала твой растерянный голос, который помню по прошлой жизни… Больше всего на свете – ненавижу ждать! Целую “

“Задолбала характеристиками. Купим – это купим. Это добровольный акт приобретения чего-либо за деньги. Я не челнок и не ремошник. Но иногда мне нужны свежие трусы и носки. Для этого не обязательно двухмесячный запас возить с собой. Есть магазины в Европе.”

“Смысл слова задолбала, мне понятен, но поскольку никогда мной или окружением не употребляется, думается, что это все-таки отрицательная характеристика моего поведения. Ссорится ЕЩЕ ДО ВСТРЕЧИ в мои планы не входит. Я больше постараюсь ничего, кроме практической информации, тебе не писать, чтобы не причинять отрицательных эмоций. Извини, если я тебя чем-то задела. Я этого не хотела и сожалею об этом.”

“И вот еще, если начнутся проблемы с чувством юмора – тогда КЕРДЫК (слово у вас не употребляется, но означает КОНЕЦ) ЗАДОЛБАЛА – гиперстебное слово, носящее особо дружеский оттенок, предполагающее наличие Близких (половых) отношений у участников диалога. Я понятно объясняю? Ты меня ничем не обидела, и вообще, до сих пор все твои слова и действия вызывали у меня один эффект – полового возбуждения. ЧАО! Боюсь только одного – не переоценила бы ты нашей встречи. Вдруг не оправдаю твоих ожиданий? Это не кокетство, просто не хочется, чтобы еще и поэтому у тебя возникали отрицательные эмоции. Ну да, как пойдеть. Все будет хорошо. Главное, что нам обоим это нужно. Но учти, что я стар, ленив, не турист, люблю лежать на диване и смотреть телевизор, или сидеть в ресторане и молчать. Все, пока.”

“Я вчера вспылила. Итак – я вспыльчива (но отходчива) спонтанна, стервозна, сначала говорю – думаю потом (отсюда бываю бестактна) разборчива в еде и не люблю подробностей во всем, отсюда делаю много ошибок и плохо ориентируюсь на местности. Единственный недостаток, который с годами искоренила – пессимизм. Если ты хочешь, чтобы ЭТО валялось с тобой на кровати (дивана в номере нет) а ТВ обещали – то я была бы счастлива, помолчать не обещаю, но попробую. Что стара, сказать не могу, но и про тебя – могу сказать, что как был ты кокеткой (невероятной!!!) так видимо… Я не ленива, думаю тебе (при твоей занятости) об этом тоже только помечтать), но хотела бы полениться хоть сколько-нибудь. По рождению – не туристка! не спортсменка! Но красавица! Я, как и ты, очень сильно нервничаю перед нашей встречей… и чем ближе, тем сильнее. Это сложно, расслабится, и поверить, но другого выхода у нас нет. Я не строю планов, ожиданий, я хочу на тебя насмотреться и надышаться. Я только подхожу к пониманию того, что нужно принимать то, что не можешь изменить. Я все в своей жизни старалась изменить. Только тех, кого любила – не трогала. Не смела. Я дергаюсь перед встречей, то шальные мысли – не подтянуть ли чего, не принарядится ли во что. Я так хочу тебе понравится! понимаешь, есть тип, который в десятку. Как ты для меня. Я знаю, что я не твой тип, а как набрать больше очков не знаю, вернее это и невозможно – мы ведь от животного мира недалеко на самом деле.”

«Меньше косметики»

“Мне уже два дня автоответчик выдает при наборе твоего мобильника – номер неизвестен! ты опять поменял номер?”

“Это мой рабочий и мобильный телефоны. Не ври, что не можешь дозвониться, тебе лишь бы поупрекать меня. Пока.”

“И еще, родной, пора не стеснятся друг друга, мы давно знакомы, я не стала злее или глупее за это время, надеюсь, что и ты тоже. Все, я окончательно расстроилась, думая о том, что нужно будет и расстаться тоже. Я все время думаю, что настраиваться нужно оптимистично – могли бы и не встретится вообще, нужно быть благодарным за каждую малость (твое письмо – на которое я отвечаю сейчас). Но жадность берет свое! То ли это я такая, то ли женщины такие, то ли люди вообще… Сколько бы философски не рассуждали, книжек не читали, а дойдет до живого… Ладно, цАлую”

Июль, 17, 2004 Чикаго-Париж

За длинный перелет Марина так и не смогла сомкнуть глаз. Прошлое рассеялось вместе с туманом в окошке иллюминатора. Все достигнутое в жизни, казалось незначительным, потому что Алеша не разделил этот успех. Она всегда ощущала пустоту на том месте, которое принадлежало только ему. Впервые Марина ощутила ценность настоящего. Звуки и запахи ощущались с пронзительной силой, пространство сокращалось, сжимая Вселенную до размера отдельного человеческого тела. Иллюзии и мечты наращивали телесную оболочку и жизнеспособную температуру. Через сутки в Париж вылетает Оленька. Перед тем, как ехать в аэропорт Марина позвонила ей.

-Оленька, я так нервничаю.
– Все будет хорошо.
-Я сейчас вспомнила, как мы смеялись, когда я собирались в Москву на свидание к нему. Боже как мы тогда хохотали, представляя, как поеду, я к нему же через двадцать лет. Как буду переодеваться после «Красной стрелы» на Ленинградском вокзале. В общественном туалете буду приводить себя в порядок, умываться, красится, завивать волосы, и выйду оттуда как из салона красоты.

– Я еще предлагала примерить пеньюарчик в туалете на зависть всем окружающим.
– Оля…
-Ты главное пеньюары в аэропорту де Голля не примеряй, и все будет хорошо! Не готовься ни к чему, очень тебя прошу! Помнишь, как Лара говорила? Навезешь трусов с камнями и сидишь в одиночестве. А как позорные панталоны наденешь, так сразу «прынцы» и наскакивают отовсюду.

Я в Чикаго. Самолет на Париж вылетает во время. Ты спишь?
-Я жду тебя.

в Париже.
-Через полчаса я сажусь в поезд.

Десятилетняя разлука съежилась, сузилась до трех часов. Слепящее, полуденное солнце Парижа не оставило ни одного темного пятна в городе. Сам город вытянулся в форме узкого коридора, который вел от нее к нему. Все остальное отсекалось Мариным сознанием как неуместное. Случайными попутчиками в такси оказались два подтянутых обеспеченных американца. Они дружелюбно болтали о том, какие великолепные велосипедные трассы в Калифорнии, куда они неоднократно приезжали из Техаса. С обаятельнейшими улыбками они горячо уверяли Марину, что жен оставили дома. При этом их обжигающие, полные страсти взгляды, которыми они съедали друг друга, не оставляли никакого сомнения, что любовь бывает и однополой. Время тянулось бесконечно, хотелось выскочить из такси и побежать быстрее медленно ползущих машин, мгновенно долететь до железнодорожного вокзала Монпарнасса. Марина продолжала слушать счастливых влюбленных с вежливой улыбкой.

В нем ничего не изменилось. Яркие зеленые глаза, в которых невиданной силы свет и притяжение, улыбка – смесь удовольствия с неуверенностью. Голос, на который можно идти, не оглядываясь. Прикосновение, – которого можно ждать всю жизнь. Океан обаяния, в котором плывешь, захлебнувшись от радости, целый день длинною в двадцать лет, в котором тонешь сразу без малейшей надежды увидеть когда-либо берег. Крепко прижал рукой к себе.

-Ты хорошо выглядишь.
-Ты тоже.
-Ты лучше. Ты – в голубом.

В крохотной комнатке парижского отеля тесно. Перед дождем свежего воздуха совсем не осталось. Глаза осторожно прикасаются к дорогим воспоминаниям. Мозг фиксирует изменения во времени. После долгого долгого пути, длинною в десять лет неловкость…

-Душно, жарко. Я приму душ.?
-Наверное, это легко снимается…
-Ты красивая, голая… А если у нас ничего не получится?
-Будем пробовать еще раз.
-Я только теперь вспомнил твои глаза.

Постепенно возвращаясь к реальности, они слушали шум улицы, от которой их отделял балкончик. Он был настолько крошечным, что на него можно было либо встать одной босой ногой, либо бочком присесть. Номер тоже казался игрушечным. Смешной шкафчик в виде старомодного сундучка, перевернутого с ног на бочок, мог вместить в себя только шелковые блузки без рукавов для японской женщины. Чемоданы перегородили проходы. Приходилось изгибаться, балансировать, предпринимать попытки…

-Я приехал посмотреть, не сумасшедшая ли ты?
-Посмотрел?
-Может ты садо-мазохистка?
– Не думаю. Это ведь должно просматриваться и в остальных пристрастиях.
-И ничего не помогает?
-Я вроде все уже пробовала.
– Тогда пойдем пить кофе.

-Алеша, я… У меня есть дело. Это займет один день. Мы по просьбе Лары будем развеивать ее прах в Париже.
-Когда?
-Послезавтра.

Лара помнила, что Алеша просил ее ни с кем не совмещать эту встречу. Ни с чем. Отдать это время лишь им, двоим. Жизнь распорядилась по-своему, ограничивая возможности, исключив выбор. Марина чувствовала свою вину. На несколько минут воцарилось тяжелое молчание.

-Теперь я скажу, что ты будешь делать. Утром я выпиваю чашку кофе. Ты должна заказать внизу этот сервиз. Обязательно. И только после этого я пойду в душ. Мы встретимся с моими друзьями, я хочу побывать в музее Родена и Модильяни. Включи телевизор. Что у нас с напитками? Нужно будет купить хорошей воды. Эти фрукты ты, что привезла с собой? И эту воду? Передай мне, пожалуйста, клубнику, которую я купил. Не ешь, немытую. Ее нужно помыть. Я забочусь о твоем здоровье. Помой клубнику. Что…что сейчас случилось? Почему у тебя слезы в глазах? Что произошло? Что ты молчишь?
-Ты очень деспотичный и жесткий человек.
-Да, мои домашние говорят мне об этом, хотя я не считаю, что мои требования чрезмерны. Марина, я не отношусь ни к кому так доброжелательно, как к тебе.

В нем ничего не изменилось, тот же самый стиль отношений. Позвоночник женщины, в его присутствии должен быть в согнутом состоянии и ощущение радости не должно покидать лица избранницы. Не сдержав слез, Марина выскочила из номера. За ней с довольными улыбками на лисьих мордах погнались воспоминания. Взяв ее в плотное кольцо, они подбрасывали все больше и больше горечи. Когда Марина вернулась в номер, Алеша встретил ее теплой улыбкой.

-А я тебе дыньку порезал. Хочешь дыньки? Прости меня, родная…
-За что? За то, что клубнику без меня съел?
-МАРИНА!!!

В темных углах, захлебываясь от восторга, яростно аплодировали мстительные многолетние обиды. Любовь оставила Марину с Алешей наедине в номере и вышла на балкон. Усмехнулась. С неба нежно сыпался легкий летний дождь.

Париж завтракал, наслаждаясь видами горделиво выпятивших свою красоту, улиц.

-Что тебе заказать?

-Я хочу, как и ты, омлет, только тут порции устрашающих размеров, может быть, они приготовят что-нибудь поскромнее?

Алеша перекинулся на французском несколькими словами с официантом. Темноволосый, грузноватого вида немолодой мужчина недовольно запыхтел и стал выразительно крутить головой в разные стороны. Вероятно, предложение что-либо изменить в классическом виде взбитых французских яиц, пышущих бесстыдными запахами вкусного сыра и отменного сливочного масла, вызвал у него серьезный протест. Марина немедленно согласилась на стандартные условия приготовления омлета, и с улыбкой проводила взглядом рассерженный белый фартук, который раздраженно раскачивался по разным сторонам нависающих над брюками, раздавшихся в талии, бочков официанта.

– Алеша, что ты ешь на завтрак по утрам?
– Дома? Кашу.
-И я кашу. Овсяную или гречневую.
-Мне мама в детстве варила чудную кашу. Гречки не было, была овсяная и пшенная. Очень вкусно. У моей мамы был суровый, требовательный муж и пять сыновей. Единственная девочка умерла совсем крошкой от воспаления легких. Я помню маму спокойной и молчаливой, безропотно сносившей жизненные трудности и своенравный характер отца. Однажды зимой, с пацанами мы тихонько прокрались в избу, где женщины пряли пряжу. Мне было лет восемь в то время. Мы затаились на печке и, боясь даже сглотнуть, с горящими ушами слушали женские секреты. Сильный грудной голос затянул песню. От этого голоса во мне проснулись чувства, ранее неведомые. Мощь любви и тоски была в нем такой силы, что буквально разорвала избу и заполнила все пространство вокруг дома, деревни. Мороз испуганно и растерянно отступил. Я пытался понять, что же должен чувствовать тот мужчина, которого своей песней, звала эта женщина. И что могло удержать его от того, чтобы не откликнуться на этот зов. Впервые у меня заныло где-то под ложечкой и стало тесно и неудобно в том пространстве, где проходило мое детство. Мне хотелось бежать отсюда, чтобы никогда и никому не нанести такой сокрушительной силы страданий, такой силы тоски, какая разрывала грудь поющей.

Песня смолкла и когда я смог наконец-то отдышаться, то заметил глаза своих друганов, которые тоже были ошарашены открытиями своей чувственности, захватившей их в неожиданный плен. Через минуту знакомый голос запел что-то веселое, и я высунул голову с печки, чтобы посмотреть, кто же так смутил меня. Посреди избы с блестящими синими глазами сидела необыкновенной красоты женщина. Она смеялась и зажигала своим весельем подруг. Это была моя мать.

– Мой папа был офицером и до семи лет я жила в военном городке на Дальнем Востоке. Поскольку дедушек и бабушек у моих молодых родителей не было, то детальный просмотр заграничных кино историй любви с изображением поцелуев звезд на весь экран, мне был обеспечен. Понять, почему Спартаку было необходимо погибнуть, в то время я не могла, но в том, что его сердце разрывается от любви, я не сомневалась. Раз в год проходил смотр художественной самодеятельности городка. Со сцены звучала непонятная мне поэзия, шутки, над которыми я смеялась за компанию. Ослепительные исполнения твиста и рок ролла, которые к пяти годам я уже лихо отплясывала, благодаря своему отцу. И вдруг, на сцене замирает фигурка моей мамы. Ее светлые длинные волосы забраны в высокую модную прическу, губы подведены перламутровой помадой. Тем же перламутром переливаются крошечные пуговицы на китайской кашемировой кофточке нежно-розового цвета. Черная юбка затягивает бедра в рюмочку, открывая стройные коленки. Моя мама кажется мне птицей, которую очень легко спугнуть. Она чуть касается тонкими шпильками белых лодочек деревянного пола сцены, сжимает пальцы и подносит их к груди. Я боюсь, что сейчас она оттолкнется и навсегда улетит от этих людей, и от меня с братиком тоже. Но вместо этого из ее груди вырывается высокий голос, который сразу же напоминает мне духи “Ландыш серебристый”. Я слышу, как мама просит кого-то, просто умоляет: “Купите фиалки…” А я вдруг понимаю, что фиалки у нее никто не купит, не взирая на то, что они недорого стоят, весну и ручей, белые шпильки и тонкие руки. Она никогда не любила моего отца. Отец пил..

-Нам легко и просто понять друг друга сейчас. Но что происходит, когда мы закрываем дверь и остаемся один на один?

-Алешенька, я этого не знаю. И боюсь этого.

Проснувшись, Марина вспомнила свой разговор с Олей.

-Марина, что мы будем делать в Париже? Ты представляешь себе, как это будет?
-Я думаю, что Вальтер должен решить, это его право. Мы выполним.
-Мы ведь черное не будем надевать, правда?
-Я об этом тоже думала, Оленька. Не черное.

Марина давно для себя решила, что наденет белое. Самый трагичный цвет. Цвет прощания, вечной разлуки. Цвет, в котором нет надежды. Белый цвет.

День, когда ты, не имея другого выхода, должна сделать то, что нельзя будет изменить или исправить. День, когда ты должна спокойно и достойно проститься с родным тебе человеком. Навсегда. Вокруг тебя зрители, а ты одна наедине с бедой. Не спрятаться, ни помощи попросить. Марина тоскливо подумала, что этот день наступил. Марины руки вынули белое нижнее белье, белые джинсы, майку и кофту. Потом старательно и быстро натянули это все на голое тело, стараясь запрятать под одежду замирающее от боли сердце.
В комнате ее ждали внимательные глаза Алеши.

-Я пошла.
-Ты надолго?
-Я не знаю. Позвоню. Я не знаю, как это сложится… Что ты будешь делать?
-Сегодня я пойду в музей Родена.
-В музей Родена? БЕЗ МЕНЯ???
-А чем я должен сегодня заняться?

Похороны, так похороны.

-Конечно. Иди к Родену…

Марина положила в сумку три пакетика с лепестками роз. Она выполняла движения автоматически, силой воли стараясь подавлять любые эмоции. Пережить по-другому сегодняшний день было невозможно. Марина собрала свои внутренности в единый комок и приказала больному сердцу не стучать. Все остальное дождется завтрашнего дня. Сегодня – Лара. Через короткое время Марина прикоснется к ней своими руками.

-Почему вы расстались с Ларой?
-Если я скажу, что из-за тебя, ты поверишь?
-Скажи лучше правду.
-Мы расстались без объяснений. А четыре месяца назад в Париже, она сказала, что не смогла мне простить моего отношения к тебе. В те времена она меня идеализировала. Я легко училась, быстро сходилась с людьми, шутя, расставалась с многочисленными поклонниками. Поехав со мной в Москву на встречу с тобой, она увидела меня совсем другой. Той, которую знаешь только ты. Беззащитной, зависимой, раздавленной. И ты, легкий, кокетливый, остроумный. Кому ж это могло понравится? После этого Лара стала цепляться ко мне, не простив разрушения образа своего кумира. Я лениво огрызалась. Оля встала на мою сторону. Я понимала, что Оля для Лары целый мир, как ты для меня. Поэтому ушла молча, без объяснений.
-Что же за любовь такая, из-за которой все ломается, ты теряешь лучших друзей!!! Ты сказала, что была беременна от меня, когда приезжала с ней в Москву? Ты настраивала ее против меня! Я хорошо к ней относился. Ты все свое окружение настраивала против меня.
-Меня Лара ждет.

Площадь возле Собора Парижской Богоматери была заполнена туристами. Статуи, расположенные над тремя главными входами в храм, бесстрастно смотрели с высоты на суету из вечности. К Марине подошла Оленька.

-Я тебя сразу же увидела. Ты в толпе, как свеча в белом.

Бесконечная тоска вытерла все черты с лица Оленьки, оставив лишь скорбь и одиночество. Марина увидела Вальтера с Максимом. Отец и сын стали одинаково по-мальчишески хрупки, две юношеских фигурки с застывшими лицами. Марина обняла обоих и улыбнулась Максиму. Ей в ответ улыбнулись Ларины глаза. Рядом с Вальтером стояла младшая сестра Лары, Таня. Лицо Тани представляло маску осуждения. Олицетворение величественности момента, пафосно взирало на тех, с кем судьба распорядилась разделить печальную участь. Марина впервые встречалась с Таней. Вальтер обратился к Марине по-английски.

-Не знаю, смотрите ли вы новости по телевизору, но вчера в Италии была арестована женщина, которая развеивала прах мужа в общественном месте. Марина, ты знаешь, что законами Франции это тоже запрещено и поэтому мы должны быть осторожны и не вызывать подозрений.
-Я приехала из страны, где уважают законы. Не волнуйся, Вальтер, я не сделаю глупости.
-Кроме того, вокруг панически боятся террактов. К группе иностранцев, занимающейся сомнительной деятельностью, может быть привлечено внимание.
-Да.
-Поэтому мы разобьемся на три группы. Я с Максимом. Ты. Оля пойдет с Таней.

Марина перевела разговор на русский. Таня, вскинув обличающий взгляд на присутствующих, сообщила, что как член семьи, она уходит с Вальтером. Ее неуместная театральность, в истинно трагический момент, раздражала. Марина открыла сумку, в которую Максим бережно опустил черный бархатный пакет с красными кистями. Брикет был равен по размеру буханке хлеба. Таких от Лары осталось три. Второй приняла Оленька. Третий уносили с собой сын, муж и сестра. Как только родственники Лары отошли в сторону, Оля рухнула на каменную лавочку и закурила. Молчание было тяжелым. Марина с Оленькой находились недалеко от входа в Нотр-Дам. Слепило солнце. Было холодно.

-Оля, если думать о том, что мы своими руками берем тело своей подруги – от этого можно рехнутся. А если мы настроим себя на то, что мы выполняем ее последнюю волю так, как она просила, будет легче…

Оля продолжала нервно курить, не отрывая глаз от земли. На скамейке сжалось бессилие, а Оля ушла куда-то с Ларой в мир, закрытый для живых. Марина понимала, что должна переломить статику ситуации. Главное, не разреветься, зажать себя и двигаться. Марина отчетливо вспомнила слова Лары, сказанные ею три месяца назад.

«Ты одна сможешь с этим справиться, пообещай…»

Марина только теперь поняла, как Лара была права, точно срежиссировав момент прощания с ней, безошибочно распределив роли. С сияющими от счастья глазами она познакомила Марину с божественными декорациями Парижа в январе, дала подруге возможность насладится ими, навсегда впитав в себя ощущение праздника и радости от встречи с ними. Марина влюбилась в Париж, потеряв голову. Сегодня, прижимая к себе прах подружки, Мариша видела ее счастливое лицо. Лара оставалась в Париже навсегда.

Paris_Notre_Dame_Portal_upМарина оглянулась на храм. Хаотичное движение в толпе туристов, гул голосов, запахи и звуки – исчезли из реальности. Собор Парижской богоматери смотрел в глаза Мариши спокойно, избавляя ее от суетных мыслей. Величественное строение готики открыло свои двери для встречи с душой Лары. Более двухсот лет зачарованные художники строили этот храм, вдыхая жизнь в камень, стекло, краски. Небесный свет сквозь розовые стекла окон проникал в храм, освещая стены и души. Лара любила бывать здесь. Молиться. Надеяться. В мокрых руках Оленьки дрожала сигарета. Марина услышала со стороны свой спокойный голос.

-С колокольни прах развеять не получится – поднимется облако вверх, будет скандал. Мы оставим ее там, куда она любила приходить. Неслучайно она приводила меня сюда четыре месяца назад… Сейчас мы зайдем в собор, если хочешь, будь рядом со мной. Я все сделаю сама.

Двое вошли в собор. Марина видела перед своими глазами лицо Лары, закутанное в кашемировый шарф цвета лаванды. Лара чуть слышно шепнула: «Я пойду зажгу свечу и помолюсь, а потом тебя найду…» Марина опустила руку в мешок из черного бархата и взяла горсть пепла. Она прикрыла пыльную от пепла руку второй рукой и, устремив взгляд вверх, чуть приоткрыла пальцы внутренней руки. В голове Мариши промелькнула горькая мысль: «Ларка, для чего нас учили актерскому мастерству? Чтобы здесь я смогла сыграть непричастность на лице перед толпами зевак… Чтобы обойти все религиозные и правовые законы во имя нашей дружбы и выполнить твое последнее желание»? Пепел тонкой струйкой посыпался на пол. Рука зачерпнула следующую порцию такой недолгой жизни Ларочки. Звучал орган. Марина застыла у Мадонны, перед которой Лара преклоняла колени. Мадонна не могла оторвать взгляд от обесцвеченных глаз Оленьки, переполненных нечеловеческой тоской. Ее некому было отогреть перед вечной разлукой с подругой. Пепел летел к ногам Мадонны, оставаясь на складках каменной одежды, мерцая в отблесках свечей, слез, поднимаясь к куполу храма, вылетая на свободу и превращаясь в маленькие звездочки на небосклоне. Оттуда они смотрели на скорбные фигурки двух подружек, застывающих от горя в разных уголках собора Нотр-Дам.

Выйдя на улицу, при ярком свете, Марина заметила, что надетая с утра белая одежда поменяла свой цвет на серый. Пепел Лары въелся в руки и открытые ноги, ткань одежды, через кожу проникнув в кровь и душу. Марина подошла к мосту Нотр-Дам и открыла пакет с засушенными розами. Одним взмахом руки она просыпала пахучие лепестки в реку. Они взметнулись струящимся разноцветным потоком над черной гущей воды и навсегда ушли в темноту. В эту минуту над мостом из рук Оли взлетела вторая розовая волна. В снегопаде белых шелковых лоскутков проступило лицо Лары, которая одними губами прошептала: «Девчонки, вы поплачьте обо мне, только недолго». Марина обняла окаменевшую Оленьку и тихо сказала: «Пойдем к реке. Твоя очередь, с ней простится».

100-00~2Подруги долго сидели на набережной в молчании. Оле нужно было время, чтобы собраться с силами и отпустить Ларочку в темноту Сены.

-Марина, а давай «по-русски». Помянем ее на троих. -Мы потом в ресторан зайдем. -Нет. Здесь, на троих, на газетке.
-Здесь? За бутылкой сбегать несложно. А газетка?
-На карте Парижа.
В ближайшем винном магазине на Сен Жермен они выбрали красное французское вино. Расплачиваясь, Марина попросила три разовых стаканчика.
-Вы русские?
-Русские. Очень русские!!!
Выйдя из магазина, Марина набрала Алешин телефон.
-Как ты?

-Я вышел из музея Родена. Сел на лавочку и ты звонишь. Видишь, как ты меня чувствуешь?
-Я, думаю, какая же я дура.
-А почему ты так думаешь только, когда уходишь от меня?
-Я не могу думать рядом с тобой. Я люблю тебя.
-Ты еще долго?
-Не знаю.
-Звони мне.
-Пока.

IMG_2523-1

Подруги поставили три стаканчика на карте Парижа.

-Царствие небесное, счастливо тебе здесь оставаться…

Марина смотрела на нетронутый третий стакан с красным вином. Оленька, отойдя в сторону, присела на самый краешек набережной. Наклонившись низко-низко к воде, она бережно опускала руки с пеплом в Сену. При этом она все время что-то нежно говорила Ларе, будто заговаривая ее, не боятся одиночества в темноте воды. Марина вспомнила как в студенчестве, Оленька могла своим шепотом растворить все Ларины беды и проблемы. Она обнимала Лару как маленькую девочку, гладила по голове и шептала, шептала… Марише до физической боли в руках захотелось прижать к себе Оленьку. Но она не тронулась с места. Мариша не могла себе позволить расплакаться. Прощание не было закончено.

IMG_2557

Осталось главное. Душа Лары всегда стремилась туда, там находила отдохновение и черпала силы. Подруг ждала церковь Сен Жермен де Прэ. Церковь была пустой. У самого входа стояла статуя Мадонны, перед которой молилась Лара, выпрашивая себе жизнь. Оленька зажгла свечи. Марина встала на колени перед Мадонной и, помолившись, открыла черный бархатный мешок. На самом дне Оля оставила три горстки пепла. Марина бережно положила его к ногам Мадонны. И замерла рядом. Очнулась она оттого, что подружка вложила ей в руки горящую свечу. Марина поставила ее рядом с Олиной. Свечи одиноко таяли в темноте храма. Марина громко рыдала. Ее никто не успокаивал.

Вальтер пригласил всех на ужин в уютный итальянский ресторан в Сен Жермен. Притихшие и торжественные подруги расселись по периметру стола. В середине сидел Максим. Тепло, оставшееся после трудного дня в заплаканных сердцах и глазах было устремлено к мальчику. Каждому хотелось сказать что-то особенное про его маму… Напротив Маринки сидела Таня, стойко сохраняющая дистанцию от Лариных подруг. Своим отчуждением она подчеркивала недопустимость соучастия в превращении поминальной трапезы в девичник. Марина подняла бокал.

-Ладно, девчонки, Ларка просила, чтобы было весело! И бегло сказала какой-то тост и для Вальтера. Таня вскинула свои глаза на Марину, и спросила поджатыми губами.

-А ты, действительно, считаешь возможным делать это весело?
-Да, считаю. Мы ведь с тобой не на следующий день после ее смерти встретились. Пятьдесят дней прошло. И можно с уважением и любовью к ней сделать то, что нас попросили. И если она попросила – весело, значит, будем веселыми.

Еще более недовольная, Таня замолчала, проведя невидимую линию между собой и всеми присутствующими. Марина попыталась что-то перевести для Вальтера, но поняла, что ему абсолютно все равно, что происходит за столом. Он в этот момент был с Ларой, и одному ему было известно, о чем они вдвоем говорили. Ни в их совместную жизнь, ни в ее смерть он так никого не пропустил. Вальтер не нуждался ни в сочувствии, ни в понимании. И что такое была боль за подругу рядом с его не проходящей, ни на секунду не оставляющей его, болью от разлуки с двумя, так рано ушедшими женами. Где ты Вальтер в своем одиночестве? Через месяц после возвращения из Парижа, Марина увидит сон, где Лара спросит, как прошел этот вечер.

-Знаешь, все было хорошо. Спокойно. Оленька была очень грустная. Она, по-моему, так Парижа и не увидела. Максим… Вальтер за ним хорошо смотрит. Только Вальтер как мне показалось…

Лара вдруг неожиданно прервала Марину и сказала:

-Ты не осуждай его. У нас с ним особые отношения и особое взаимопонимание. Это никому не доступно, кроме нас.

Проснувшись, Марина наберет домашний телефон Вальтера в Венеции.

-Вальтер, я видела сон, где Лара говорила, что ваше общение с ней продолжается, и оно понятно только вам двоим.
-Марина, я … ты можешь повторить?

Боясь неправильно перевести с английского языка, глухо попросил Вальтер.

-Я видела сон, где Лара сказала, что любит тебя. На другой стороне провода воцарилась тишина. Затем Вальтер сказал очень тихо: «Спасибо тебе … за доброту. Приезжай…» «Может, увидимся…» – произнесла Маринина вежливость, а совесть задумалась о том, не слишком ли щедро она раздаривает чувства своей подруги.

Это случится через месяц, а пока Марина отвернулась от Вальтера и не стала больше переводить для него все, что говорилось за столом. Его здесь не было. А впрочем, вероятно все, кто был за этим столом, сидели вдвоем лишь с Ларой за последней трапезой. И каждый старался удержать ее иллюзорное присутствие как можно дольше. Пока сидели вместе – она была рядом. Марина вышла на улицу позвонить Алеше.

-Ты скоро вернешься ко мне? Это был прежний Алеша. Которого она знала и любила всю свою жизнь. Все остальное – не имело значения. Пережитый день сблизил их. Наконец-то понимание было безусловным. Что-то сладкое и щемящее, похожее на сбывающуюся мечту в детстве, перехватило горло. Ожидание, длинной еще в двадцать минут казалось бесконечным. Разлука была нестерпимой. Марина бросилась в такси и за секунду перенеслась на Монпарнасс, взлетела на третий этаж. Сумасшедшая от радости, она с порога выпалила.

-Я сейчас ехала в такси такая счастливая и сама себе завидовала, потому что я еду к тебе!

-Здорово! А теперь давай спать. Я устал.

Внутри Мариши что-то разорвалось, и темнота наступила до того, как в комнате погасили свет.

Вхраме Нотр-Дам приближалось время службы.

-Ты ходишь в церковь в России?
-Нет. Был лишь однажды, когда несколько лет назад крестился. Церковь- это бизнес. Как только что-то построится, так появляются деловые люди.
-Значит, как и у нас.
-Как везде. Когда человека хоронят – это ведь живым нужно. Чтобы близким можно было прийти на могилу.
-Лара долго думала об этом. Сомневалась и была рада, что встретила во мне понимание. У меня есть человек, которого я считаю своим духовным учителем. Я спросила его… не совета, нет. Я спросила его мнение. Он грустно-грустно помолчал… А потом сказал: «Душа должна быть там, где ей хорошо». Лара была счастлива в Париже. Когда ей поставили диагноз – первое, что она сделала – полетела в Париж. После химиотерапии, полуживая, без волос, сорок килограммов веса – она летит в Париж. Я прилетела в январе в Венецию, она встает через три дня после операции для того, чтобы лететь в Париж… Здесь она начинала дышать и верить. Она хотела переехать жить в Париж, но не успела. Поэтому попросила нас оставить ее здесь навсегда.
-У нее ведь сын.
-Лара не захотела сына привязывать ни к какому месту. Она не хотела идти в фамильный склеп Вальтера, где его уже ждет первая жена. Мы ведь не сказали Вальтеру, где оставили пепел. И он не сказал. Это ее требование – нигде конкретно. Просто Париж. Чтобы, прилетая сюда – Максим встречался с ней. Это ее любимый город, здесь она нас ждет.

Выйдя из храма, они остановились на мосту Нотр-Дам.

-Мне хотелось бы с тобой, Марина, сходить на Новый мост.
-Что в нем особенного?
-Ты не знаешь? Это мост всех влюбленных. Его часто показывали в кино. Сейчас не вспомню названия… Видишь, этот мост, что перед нами? Это и есть Новый мост. Ты мне родной человек. Можно сохранить и через двадцать лет духовную близость. Исчезает интерес к телу.

В откровенной честности стоящего рядом мужчины, сомневается, не приходилось. Марина не сводила застывший взгляд с памятника архитектуры. Через несколько минут ровное дыхание было восстановлено. Марина оглянулась вокруг. Красивее женщины на глаза не попалось. Были моложе, это правда. Они всегда есть. Сколько в его жизни было женщин, которые любили бы его всю жизнь так же преданно, НИЧЕГО не имея взамен? Кому попадья, кому поповская дочка.

Перед поездкой в Париж Марина представляла себе, как пройдет последний вечер с Алешей. Это всегда выглядело романтично и спокойно. Как всякая женщина, она приготовила для этого вечера свое лучшее платье, на которое возлагались особые надежды. Сейчас это платье, свернутое в три раза, задыхалось от хохота в крошечном шкафу для низкорослых женщин. Ему было уморительно смотреть на наивную хозяйку.

-Ты влюбляешься в своих актрис?
-И не только….
-Ты спишь с ними? -Я же не спрашиваю тебя, с кем ты спишь! Чего ты ко мне в трусы лезешь!

По невидимой лестнице с потолка, зацепившись, друг за дружку, спускались несбывшиеся надежды. Затем они, не оглядываясь, проходили через комнату в открытую дверь балкона. Не ощущая опасности оттого, что под ногами нет больше опоры, они спокойно перешагивали за перила в открытое пространство Монпарнасса. Через несколько секунд раздавался чуть слышный, глухой звук падения.

-Мне кажется, что это нормально с моей стороны поинтересоваться с кем ты спишь.
– Господи, во что же тебя Америка превратила! Ты чувствуешь себя свободно в любой ситуации. Можешь сказать и сделать то, что тебе нравится… На кого ты стала похожа. Это все от распущенности.
-Тебе недостаточно азиаток в твоем окружении? Мало подобострастия?
-Я занимаюсь тем, что взрываю человеческую суть на сцене. Я делаю это всю свою жизнь.
-И что же ты делаешь сейчас, «по действию»?

Громовой хохот уничтожающе приобнял Анну.

-Ты будешь говорить со МНОЙ как профессионалка? Это, действительно смешно!
– Достойных нет! Действительно, чего я плачу? Чем эта встреча отличается от всех предыдущих?
-Ты ведешь себя будто тебе двадцать лет! Да ты оглядеться мне не дала! Через десять лет… Нормальным людям “здрасьте” сказать времени больше требуется, чем тебе ожидания свои из кармана вынуть. Американка. Ты не дала никакой возможности тебя хотеть. У тебя даже сексуальность агрессивна! Ты живешь, так как тебе удобно. Хотя я понимаю, ты должна была там перестроиться, чтобы выжить.
-Если бы ты смог понять (не умозаключительно) а шкурой НАСКОЛЬКО ты живешь во мне каждую минуту и как это можно жить с другим человеком, закрывая его присутствие от всех, принимая его безоговорочно, целиком, любя его и НИ РАЗУ от него не отказавшись, ты бы понял, что на самом деле мы с тобой еще ни разу и не расставались.
-Да НЕ МЕНЯ ты любишь! Как же ты сумела спрятаться за всеми этими строчками…

Алеша начал упаковывал вещи. Любящий аккуратность во всем, делал это он умело.

-Ну, вот и ладненько. Завтра моя сумка не будет мешаться тебе под ногами, а в ванной станет просторнее. Ты сразу же начнешь есть. Борщ! Поправишься наконец-то! И спать, спать будешь. Чудненько. Ну что такое? Ну что ты опять плачешь? Ну, это же невозможно!
-В твоей жизни были женщины, которых бы ты любил? Которых бы добивался? Ты можешь представить, что живешь с ней в одной комнате и спишь в одной постели, а она к тебе относится так, как ты ко мне? Сколько бы ты выдержал?
-Ни одного дня!
-Тогда чего ты хочешь от меня? Мне больно.
-Я еще не сделал тебе больно! Хватит, я этого уже наелся до сыта. Я приехал. А ты себя привезла. Я приехал в Париж из-за тебя!
-Спасибо за благотворительную миссию.
-Я этого не говорил.
-Я буду завтра в девять утра.
-Ты хочешь уйти? Да, это неприятно, когда кто-то собирает вещи. Ты пойди, погуляй часок. Куда ты? Давай я уйду. В конце концов, это же твой номер.
-Приду в девять, в одиннадцать выедем на вокзал.
-Но это же и моя жизнь тоже!!!

Дойдя до близжайщего ресторана, Марина рухнула на стул. Официант наотрез отказывался понимать английский. Марина ткнула пальцем в меню, заказав моцареллу с красным вином. Через полчаса зазвонил телефон.

-Ты где?

-В ресторане.

-Возвращайся.

-Я подумаю. На самом деле думать сил давно не было. Память подсовывала картинки из левого угла гостиничного номера, откуда летели бесконечные упреки, раздражение, неприятие, разочарование и нелюбовь. Поправить было уже ничего нельзя, впрочем, как и двадцать лет назад. Официант всячески демонстрировал свое недружелюбие к англо-говорящей клиентке. Да разве что-то в мире могло улучшить или ухудшить сегодняшний день. Он закончился задолго до полуночи и рассвет ничего не сможет изменить, чернота не исчезнет.

-Ты где?
-В ресторане.
-Что ты делаешь?
-Пью красное вино.
-Возвращайся, мы будем разговаривать.
-Самое большое, на что я могу рассчитывать – это жалость. А мне ведь, кроме любви от тебя ничего не нужно.
-Но ты же не одна, Марина!!!

На несгибаемых ногах Марина прошла в свой угол кровати и, сбросив туфли, легла поверх одеяла в верхней одежде. В темной комнате она также решила не снимать солнцезащитных очков – под ними больше не было глаз. Опухшие от слез, они превратились в узкие щелочки, и совсем закрылись. Марина чувствовала себя и без того уродиной, костлявой и жутко непривлекательной, вызывающей у своего соседа чувство сходное с брезгливостью. Его можно было понять! Она себя видела его глазами – нелепое тело с неприемлемым разумом. Она решила его хотя бы на последок не раздражать теми изменениями, которые произошли с ее лицом.

-Ты много выпила?
-Стакан. Когда ты меня разлюбил?
-Да не разлюблял я тебя! Я так много хотел тебе сказать. Марина, я же добрый человек, я так много тебе мог дать.
-Добрый? Великодушный? Обними меня, пожалуйста. Я тебе этого никогда не говорила. Никогда прежде, что бы ни случалось. Я больше не позвоню тебе и не напишу. Ты больше меня никогда не увидишь.
-Мне тебя очень жалко.
-Единственное, чего не могу тебе пообещать, что разлюблю тебя.
-Нет уж, я так много для этого сделал.
-А уж, сколько я для этого сделала.
-Странно видеть твою улыбку. Ты улыбаешься как нормальный человек…Господи, как же это могло случиться, два умных человека как пауки в банке со своими любовями…

Наступило никому не нужное утро.

-Марина. У меня сюрприз для тебя. В этом кафе есть зеленый чай.
-Что ты будешь делать, когда вернешься?
-Буду ставить пьесу про джаз.
-Я знаю эту пьесу. Я играла роль дочери главного героя, когда мне было девятнадцать, и мне казалось, что моя роль-главная. Почему ты взял эту пьесу?
-Любимый вопрос журналистов, каждый спросит непременно. Ненавижу. Что-нибудь повеселее.
-Самое веселое было бы для тебя услышать мои ожидания от этой встречи. Ты бы сильно смеялся. Я тебе говорила, что ничего не жду. Сама себя обманывала. Мне казалось, что ты мне скажешь, что любишь меня, и любил все эти годы. Я ждала услышать то, что я тебе нужна. Пусть на эти шесть дней. Это минимум моих ожиданий. Я ждала большего…
-Мне не смешно.
-Конечно. Любовь- это то, что иногда с кем-то случается. Больше в определении ничего нет. Когда мы вошли в это кафе, я захлебнулась от запаха табака. Но рядом с тобой я перестаю его замечать.
-Потому, что когда ты со мной, ты оставляешь свои «понты» перед входом.
-Я хочу, чтобы ты запомнил. Ты ведь никогда ничего не помнишь, а это запомни, пожалуйста. Как бы и где бы я ни жила – я всю жизнь живу без тебя.
-Где бы, где бы не жила я…
С кем бы, с кем бы не спала я…
О тебе я думала!…
– Вот эта рука-это моя семья, и это для меня самое ценное. А эта рука-это ты. И кроме этих рук, у меня больше ничего нет.
-Напиши книжку. И назови ее «Не живите так подробно!»
-Плохое название – начинать с отрицания.
-Марина, это очень позитивное название. Совет тем, кто не умеет жить.
-Тебе эту книжку прислать?
-Конечно, а кто ж ее будет еще читать?

И добавил после долгой паузы.

-Я никогда больше не приеду в Париж.

Железнодорожный вокзал, насмотревшийся за сотни лет на расставания людей, монотонно отправлял пассажиров в заданных направлениях. Ему не было никакого дела ни до того, что в привокзальном буфете нет зеленого чая, ни до застывших складок скорби на лице женщины (подумаешь, чая нет!). И тем более, он не обращал внимание на радостное ожидание мужчиной прибытия поезда в Германию (все когда-то уезжают). Эта негармоничная пара время от времени перебрасывалась обрывочными фразами. Они ничем не отличались от любых других, случайно столкнувшихся за столиком на несколько минут, людей. Большинство присутствующих именно так, пережидало время.

-Я никогда больше не приеду в Париж.
-Марина, я тоже не приеду.
-Ты приедешь, причем скоро…
-Откуда ты знаешь?
-Не могу объяснить. Я много чего знаю.
-Я работаю над европейским проектом постановки спектакля с интернациональной группой актеров. Возможно, постановка будет в пригороде Парижа. Ты тоже когда-нибудь приедешь Лару помянуть.
-Да, к Ларе приеду. Но не скоро. Я так боялась ехать в Париж… Когда была девчонкой, увлекалась гаданием, на картах и по руке. Мне еще покойная бабушка по матери многое объяснила. Потом лет в семнадцать я читала толстенную книгу по хиромантии. Тогда они были редкостью, запрещенной литературой. В этой книге путем расчетов по соотношению определенных линий на руке можно было просчитать продолжительность своей жизни. Я и посчитала. 42 года, смерть в Париже. Поначалу это меня веселило. Когда тебе семнадцать до сорока двух остается целая вечность. Да и Париж в советские времена был как другая Галактика. После 35 я стала задумываться. На сорокалетие собиралась впервые полететь в Париж. Не получилось, затем на следующий год не получилось опять. Перед тем, как мне исполнилось 42 года, я изрядно струсила – так хотелось сразу 43. И категорически решила – никакого Парижа! А в январе этого года оказалась в Париже – это был Ларин сюрприз, мы улетели из Венеции на три дня. Через месяц после нашего возвращения ей исполнилось 42 года, а в мае она умерла. И я связала это предсказание с Ларой. А теперь пониманию, что смыслов у предсказания было несколько. Кроме одного – моей физической смерти. Через восемь дней мой день рождения, мне будет 43. Когда самое плохое позади, впереди остается только хорошее.

Алеша что-то сказал в ответ, а Марина отчетливо поняла, что на самом деле они расстались задолго до отправления этого поезда. Может быть, даже через несколько часов после своей встречи. На эту встречу каждый из них привез свои многолетние ожидания, завернутые в мечтательные представления об идеальной любви. Алеша был уверен, что ему гарантирована такая любовь. А Марина приехала с уверенностью, что за все эти годы заслужила хотя бы доброго и бережного отношения, ровного… Очень сильно надеялась, что Алеша изменится. Она ждала другого Алешу, а приехал тот же. Он ждал прежнюю Марину, а приехала совсем другая женщина. Встреча не состоялась!

Оба взгляда мимо лиц. До разрыва секунда.

Много лет на вопрос есть ли у нее мечта, Марина отвечала «ДА» И дальше молчала… Мечта, как ей было и положено, была нереальной. Встретиться!!! Они так и не встретились. Бесчувственное рукопожатие.

-Всего тебе.
-Спасибо.

Настоящее, мгновенно превращаясь в прошлое, тугой пружиной выталкивало Марину из вагона, вокзала, метро на парижские улицы. Марина ощущала физическую боль, разрывая пространство между собой и Алешей. Между ними разрасталась невозможность встречи в будущем. У живых защиты просить было бесполезно. Единственным местом, где она могла найти приют, было вечное пристанище Лары.

Марина вошла в церковь Сен Жермен де Прэ и присела на скамеечку рядом с Олей. Подруга вложила в Марины руки свечу и сказала:

-А ты пожалуйся ей, пожалуйся…

Отношения с Ларой никогда не были сентиментальны, как они не могут быть сентиментальными по определению, между двумя сильными людьми. Как Ларка любила приговаривать «Ну только без ЦВЯТОЧКОВ.» Рассказывать было не о чем, Марина ежесекундно ощущала присутствии подруги рядом. Ее сострадание и неодобрение. Марина была ни в состоянии думать о чем-либо и наблюдала за тем, как медленно выгорала свеча. Сознание, уставшее от потерь, выключило все чувства, оставив единственную мысль – нужно физически двигаться, чтобы жизнь имела продолжение. Нельзя остановится, замереть, застыть.

После встречи с Ларой в Венеции Марина искала возможность для приезда подруги в Калифорнию. Вопросы с перелетом и проживанием решались, проблема оставалась с получением медицинской помощи.

-НУ, ЧАВО ты звонишь каждый день? Все деньги семьи растратишь!!!
-Лара, я узнала, как работает у нас Холспилс. К сожалению, это не благотворительная бесплатная организация, как в Италии. У нас это покрывается страховкой. Я так хотела, чтобы бы ты ко мне приехала и пожила на теплом океане, рядом со мной… Тебе бы было со мной хорошо.
-Мне на сутки приносят три огромных банки с лекарством и еще сумку таблеток… мне не долететь до тебя, ты так далеко.
-Ты же знаешь, что ты всегда со мной, и я тебя чувствую. И так будет всегда и смерть ничего не изменит, ты будешь легко приходить ко мне, и я буду тебе рада.
-Они поставили мне иголку с морфием – я не хочу, это конец…

Маринка взяла Олю за руку.

-Оленька, мне так жаль, что Лара так и не надела белье, которое мы выбирали для ее свидания с доктором. Так и не случилось у них….
-Мариша, да ты не знаешь! Она не успела тебе рассказать! На день Святого Валентина Доктор прислал ей корзину сиреневых роз, которая летала по дому на огромных воздушных шарах цвета лаванды. Он написал ей письмо, красивое как стихи, где умолял о встрече. Ларка так плакала, она боялась показаться ему, меньше сорока килограммов веса… Через пять дней был ее день рождения. И она все-таки ему позвонила. Они улетели в Прагу на два дня. Устроили там праздник. И чулочки пригодились, и корсет. Она хотела тебе сама это рассказать, когда ты летом приедешь в Венецию.
-Господи, спасибо тебе. Как я счастлива, Оленька, как я счастлива…

Мариша подошла к уголочку алтаря и прижалась рукой к пеплу.

В молчании они дошли до станции метро.

-Оленька, я боюсь …боюсь зайти в свой номер.
-Это так неправильно, что я уезжаю первой, оставляя тебя в Париже.

Оленька обняла похудевшую за эти дни подружку и стала быстро-быстро говорить ей на ухо.

-Милая моя, все будет хорошо. Ты же умница. Ты самая мудрая из нас.

Маришка разревелась в голос.

-Девочка моя маленькая! Да что ж это такое? Ларка всегда хотела набить ему морду, а ты и мне не дала. Да разве он слез твоих стоит? Я все тебя к себе звала, а теперь говорю – не приезжай. Не смей! Он от меня так близко, не приезжай в Россию. Слышишь? Не приезжай. И не плачь. Ларка бы тебе сейчас сказала. Думаешь, она бы тебя похвалила за эту встречу? Говорила же не встречаться. Тихо-тихо…. Ты же умница, да я не видела в Париже не одной красивой женщины, только ты, да разве он тебя стоит, успокойся, успокойся, шшшш… да разве он тебя стоит…шшш…

Марише привиделись давние холодные петербургские вечера, когда Оленька обнимала Лару и так же заговаривала ее душевную боль. И стало непонятно, с кем Оля сейчас разговаривает. С Мариной, Ларой или своим исстрадавшимся сердцем. У Маришки закружилась голова, и она провалилась в шепот, полный заботы и понимания. Лара стояла сверху, склонив голову над осиротевшими подружками.

Попрощавшись с Оленькой, Марина, не решилась вернуться в отель, где ее нетерпеливо поджидала, нагло развалившись на кровати, безжалостная память. «Буду ходить, пока не упаду» – решила Марина и, спрятав свои опухшие глаза за броней темно-защитных очков, обратилась с прохожему с вопросом как пройти в Лувр. На парижанине был строгий деловой костюм и туго затянутый галстук, который вряд ли делал приятной духоту июльского полдня.

-Вы хотите пешком дойти до Лувра? Может быть метро?
-Мне сегодня не хотелось бы уходить под землю.
-Бравая женщина. В этих туфельках на каблучках? Вам придется идти долго, путаться в многочисленных улицах и еще много-много раз спрашивать дорогу. Но если вы все это преодолеете, то увидите блеск Пирамиды, и Джоконда улыбнется именно Вам.

Марина передвигала ноги, ее безжизненное тело тащилось рядом, а безмолвная душа, стиснув зубы, задержав дыхание, стояла в стороне, не трогаясь с места. Ненасытная память тянула свои руки из многочисленных переулков, уговаривая остановиться и отдаться воспоминаниям. Марина шла по парижским улицам мимо и сквозь людей, которые не имели лиц, имен, сливаясь в единый серый поток. Путь к Лувру казался бесконечным. Марина потерялась в переплетенных, словно нити в макроме, городских кварталах. Париж пытался сделать ее безликой частью интерьера, вдавив в расплавленный асфальт. Совсем было, отчаявшись освободиться из каменного плена, Марина неожиданно увидела блеск Пирамиды. На раскаленной от жары площади, ледяным могильным холодом, ее встретила переливающаяся под полуденным солнцем, бездушная королева равносторонних треугольников. Марина вошла в Лувр. Датчики службы безопасности не среагировали на нее, показав охранникам на экранах медленно движущийся неодушевленный предмет. При входе в музей ей всунули в руки карту. Не в силах отыскать нужные ей залы, Марина слилась с многочисленной группой азиатских туристов. Организованные толпы, как зомби, шли вехами между самыми известными произведениями искусств в музее. Встреча с любимыми женщинами всех времен и народов Марине была обеспечена. Сначала потоком ее принесло к Венере Милоской. Венера возвышалась в глубине зала, великолепие ее наготы обесцвечивало окружение. В присутствии царицы поблекли все. Безумные туристы, не соизмеряя расстояния до богини, нервно отбегали на короткие дистанции от статуи. Затем принимали смешные, застывшие на мгновения позы, чтобы со щелчком цифровой камеры отметиться рядом с Венерой. После этого они передавали камеры спутнику и те так же смешно, как марионетки, отбегали, застывали, бежали дальше. Божественная Венера не замечала бессмысленной возни у ослепительных ног.

Потом волна туристов прибила Марину к живой очереди, которая протекала перед взором Джоконды. Возле Джоконды ей на минуту показалось, что ответ на свой вопрос она сможет найти в загадке великого лица. Она умоляюще смотрела в уголки улыбки, заглядывала в глубину глаз. Бессмертная красавица, осталась безучастна, к попыткам войти с ней в контакт. В ней не было сострадания. У Марины закружилась голова. Она с трудом добралась до выхода. Подойдя к струящейся воде возле Пирамиды, она присела на краешек фонтана. Сняла туфли, завернула брюки и опустила ноги в ледяную воду. Потом закрыла глаза. На том месте, где прежде была душа, беспорядочно валялись рваные куски мяса. Со временем, они, конечно, перестанут кровоточить, но так и останутся – кусками. До самолета оставалось прожить еще сутки. Марина понимала, что ей не избежать возвращения в гостиницу. Необходимо поспать хотя бы часа два. Природу не перехитрить.

Не договариваясь, много лет назад они с Алешей определили себе негласного свидетеля своей любви. Им стал Роден. В роденовском зале Эрмитажа у обоих одновременно перехватило дыхание. Два сумасшедших от любви взгляда пересеклись. Это мгновение запомнилось. Марина торопилась в парижский музей Родена. Она почти бежала, как будто еще возможно было еще что-то изменить. Быстро пройдя сад, она влетела в здание и безошибочно подошла к скульптуре «Поцелуй». Сплетенные тела влюбленных казались настолько теплыми, что хотелось протянуть к ним руки. Марина не ощущала своих рук и ног – они были ледяными. Обнаженные тела дышали через открытые поры, тонкие мраморные волоски на ногах, казалось, тоже тянулись друг к другу, чтобы слиться в бесконечном поцелуе, усиливая страсть, приближая радость финала. В зале никого не было. Марина стояла долго-долго, ни о чем не думая, ничего не вспоминая и уже ни о чем не мечтая. У этих двоих была вечность, Марина осталась в прошлом. Очнувшись, она быстро отвернулась и покинула зал. Выйдя из здания музея, она обратила внимание на сад из роз. Среди цветов стояла скамейка. «Он сказал, что сел на скамейку и тут позвонила я…»

Марина прошла мимо скамейки, на ходу достав телефон. Батарейка почти села. Нужно вернутся в отель, чтобы зарядить ее. Алеша будет звонить. В эту минуту зазвонил телефон. Марина знала, что звонит Алеша. Звонит в последний раз.

-Привет. Как твои дела?
-У меня все в порядке. Вышла от Родена, и ты звонишь.
-Ты прости меня, если я сделал тебе плохо. Я не хотел тебе делать плохо.
-Мне нужно было на коленях простоять эти шесть дней.
-Америка…

Теперь Марине можно было идти в отель. После того, как все закончилось, уже ничего не случается.

Выйдя из лифта на третьем этаже своего отеля, Марина застыла перед дверью. Если бы в этот момент могло исполниться одно единственное желание – оно было бы – никогда не переступать опять порога этой комнаты, никогда! Оставить скомканную память вместе с вещами, забыть, перешагнуть, уйти не оглядываясь. Научиться быть счастливой. И потратить на это не десять лет, как прошлый раз, а остаток дня. Стереть салфеткой скорбь с лица и опять стать отчаянной кокеткой и шутницей. Не полететь в Париж. Стать той Маришкой, которой так гордилась Лара. И все изменить. И может быть Лару не потерять, сберечь, оказавшись рядом с ней задолго до того, как болезнь вцепилась в тело подруги. Марина открыла дверь. Злорадным хохотом в комнате ее встретила память, хищно оскалив свои редкие желтые зубы. Марина свалилась на кровать.

Через три часа ее глаза открылись и исхудавшее тело, собравшись циркулем под простыней, выпрыгнуло на пол и отправилось в душ. Без всяких эмоций Марина посмотрела на себя. Из зеркала на нее глядела ссутулившаяся высохшая женщина неопределенного возраста со стертым лицом, которому уже не могла помочь никакая косметика. По инерции руки Марины размазали кремы и духи по телу. В шкафу нашлось не разу не надеванное платье – любимого Лариного цвета. Марина купила это итальянское платье в память о подруге. Тонкая материя цвета нежной лаванды, призывно облепляла фигуру, создавая эффект обнаженного тела. Марише не нравился глубокий разрез спереди, открывающий ноги повыше колена. Сейчас, надевая это платье, Марина разрез не заметила, ей хотелось скорее вырваться из клещей гостиничного номера. Она спешила к подружке.

Марина вышла на станции метро Сен Мишель. Вечер только начинался, жара спала. Париж отдыхал. Уставшие глаза Марины выхватили из безликого, плывущего у входа в метро, однородного потока людей, лицо мужчины в белой рубашке и галстуке. Марина была удивлена своей возможности, что-то ощущать и видеть. Застывшее сознание отреагировало на лицо, которое на мгновение промелькнуло в толпе, тянувшейся единым серым пятном. Странным показалось, то, что чужое лицо может быть приятным. Церковь Се Жермен де Прэ была уже закрыта, и она пошла к мосту Нотр-Дам, неотрывно глядя на воду. Она пришла к Ларе. Сколько времени она так простояла никто не знает. Потом что-то заставило Марину повернуть голову направо. Через пару метров от нее стоял тот же самый мужчина в белой рубашке с галстуком. Она обратила внимание на портфель, который он держал в руке и стильные очки, явно украшавшие интеллигентное лицо. «Он, наверное, следует за мной» – равнодушно подумала Марина, и забыла о нем в ту же секунду. Она опять отвернулась к темной реке. Чернота воды завораживала и звала за собой, обещая быстрое успокоение. Постояв еще минут пять, она направилась на другую сторону моста и уже сделала несколько шагов, как вдруг вспомнила о том, что именно на этом месте Алеша сказал ей о недолговечности любви. Она вздрогнула своим воспоминаниям и оглянулась. Мужчина стоял на прежнем месте. Он произнес мягким голосом.

-Бонжур.

Марина отвернулась, прошла еще пару шагов, вдруг возвратилась на прежнее место и спросила:

-Вы говорите по-английски?
-Да.

Марина зашагала в сторону. Уставший мозг не отдавал отчета в том, что она делает. В голове не было ни одного желания. Впрочем, одно было! Не оставаться в мучительном одиночестве со своими чувствами сегодня, нужно как-то прожить еще несколько часов до отправления самолета и улететь из Парижа. Дома будет легче. Там можно будет забиться в угол, не двигаться и не дышать. Марина оглянулась на стоящего мужчину и махнула ему рукой. Он подошел. Она спросила.

-Ты куда-то идешь?
-Нет.
-Тогда пошли вместе.
-Куда?
-Никуда. Что ты здесь делаешь?
-Сегодня отменили из-за забастовки все поезда на Версаль, и я не могу вернуться домой. Неожиданно выпал свободный вечер.
-У тебя есть имя?
-Оливер.
-Покажи мне Париж, Оливер.
-Я хочу показать тебе Pont Neuf.
-Что это?
-Новый мост.

Что-то холодное наполнило Маринкин живот и поползло с резкой болью к горлу, застыв там не сглатываемым куском.

-Почему Новый мост?
-Ты не знаешь, что такое Новый мост? Это мост, где встречаются все влюбленные. Много фильмов, где герои встречают свою любовь на этом мосту или расстаются с ней.
-Какие фильмы, ты помнишь?
-Les amants du Pont Neuf, La fille sur le Pont и многие другие. Неужели ты впервые слышишь про Новый мост?
-Мы пойдем вдоль Сены, я хочу быть близко к воде.

Марина шла рядом с Оливером. Он что-то говорил. Марина смотрела на парижан, которые после жаркого дня отдыхали возле Сены. Выстроенный из деревянных досок пляж, градоначальники располагали на набережной между мостами Аустерлиц и Сольферино. Таким образом, рождался пляж в центре города. Чудо продолжалось ровно месяц. Затем, как в сказке про Золушку, ровно в полночь, строение исчезало, превратившись в часть тротуара. Песок, насыпанный в квадраты из бревен, казался ей менее искусственным, чем ее дурацкая жизнь. Парижане весело примостились на дощечках. Многие отдыхали семьями, с детьми, им не хотелось возвращаться в свои душные квартирки, хлопотать над ужином, укладывать капризных детишек спать. Тут же на символической сцене играли джаз и несколько пар, в основном темнокожих, отдавались танцу. Они застывали в сладостных позах, подчиняясь причудливому всхлипыванию саксофона. В воздухе было ощущения праздника, флирта и удовольствия. Парижане упивались остывающим днем. Вечер пятницы был заманчив и обещал непременное продолжение удовольствия ночью. Когда Марина поравнялась с толпой молодых людей, они стали что-то дерзко и задиристо кричать Оливеру. Оливер вступил с ними в веселую перебранку. Единственное, что Марина понимала, было часто повторяемое «Оля-ля-ля!» Этого казалось явно недостаточно, для перевода. Когда парни остались за спиной, Марина спросила:

-О чем вы говорили?
-Мальчишки кричали мне, что я взял хорошую секретаршу на работу. У нее красивые ноги и это отличная идея провести вместе с ней вечер пятницы, а может быть и выходные. Это оттого, что я официально одет и с портфелем.

Оливер развязал галстук и свернул его, засунув в портфель.

-А теперь мы поднимаемся на Новый мост! Его строили с 1578 по 1604 год и это самый старый мост в Париже. -Ты шел за мной?
-Нет, я тебя случайно встретил. Дважды.
-Почему ты заговорил со мной?
-На парижских улицах нечасто можно встретить женщину с таким скорбным лицом, как у тебя.
-Ты уверен, что это было лицо, а не облегающее платье?
-Это было странно, ты шла, никого не видя. Красивая женщина идет по Парижу, как по пустыне. Когда ты стояла на мосту, ты вела себя не так, как все остальные. Все смотрят вперед на Собор Нотр-Дам. А ты смотрела в воду, долго, не двигаясь.
-Пойдем пить чай.
-Здесь рядом джаз-кафе. Там готовят чудный чай. Ты любишь джаз?

В кафе играли классические, любимые всеми, джазовые композиции. Официант принес чай и золотистый мед, густой и душистый. Марина знала, что дальше, в ее жизни все получится. Нужно только научиться жить с тем, что уже произошло.

-Марина, а ты впервые в Париже? -Нет.
-Было бы хорошо, выучить несколько слов по-французски.
-Да, я как-то об этом не подумала. Извини. У тебя хороший английский. Извини.

Они продолжали оживленно болтать, с интересом узнавая подробности о жизни друг друга. Выйдя из кафе на Сен Жермен, они влились в поток туристов, которые заполонили все пешеходное пространство.

-Я хотела бы пойти туда, где меньше людей.
-Я сейчас выведу тебя к моей любимой церкви. Смотри, это Сен Жермен де Прэ. Церковь была основана в 1161 году. Я знаком со священником. Он очень молод, ему едва за тридцать, красивый, образованный и добрый человек.

Марина вдруг поняла, кем был прислан Оливер. Значит и в последнем доме, Лару поджидал достойный спутник. Марина обрадовалась, что подружка не одна.

-Сейчас мы в метро доедем до Елисейских полей. Ты так легко и быстро идешь на каблуках.
-Меня на этой земле ничего не держит.

На платформе Оливер вдруг с силой притянул Маришу к себе и очень серьезно сказал:

-Есть люди, которые очень близко подходят к поездам. Ты знаешь, о чем я говорю?

Глаза Оливера были очень серьезны. У Маринки сдавило горло. Торжественный ночной Париж щедро делился своей красотой со стремительно летящими по улицам мужчиной и женщиной. Марина убегала как можно дальше от своих мыслей. -В Париже 600 улиц, но ничего нет приятнее, чем пройти два километра по Avenue de Champs Elysees. Память, припрягавшись в темных дворах, не смела, выйти в присутствии Оливера. Перед ними переливалась огнями царица ночи – Эйфелева башня.

-Это будет длится лишь несколько минут, а затем закроют метро.
-Ты меня проводишь?
-Конечно.
-Ты пойдешь со мной в гостиницу?
-Только, если ты этого хочешь.
-Я сегодня боюсь остаться одна.
Зайдя в номер, она легла в платье на свой край кровати.
-Ты извини, я очень устала. Ты можешь прилечь на другой угол, и мы с тобой поговорим. Ты хочешь, я расскажу тебе, что со мной произошло?
-Если ты этого хочешь.
-Я встретилась в Париже с человеком, которого люблю всю свою жизнь. Он никогда меня не любил и всегда причинял боль. У меня чувство, будто бы эти дни, я была жертвой группового изнасилования. Я не могла есть и спать. У меня все болит внутри.
-Ты мазохистка?
-Нет. Во всяком случае, я так не думаю.
-Но ты возвращаешься к нему вновь и вновь зная, что он опять причинит тебе боль.
-Разве я боли хочу? Я хочу его видеть. Может быть, это синтез наивности с беспросветной глупостью?
-Ты должна избавится от всего, что тебя разрушает. Зачем на это тратить силы? Ты замужем?
-Да.
-Ты думаешь, что ты знаешь своего мужа?
-Да.
-А я думаю, что есть очень много того, чего ты о нем еще не знаешь. И у тебя есть еще время его узнать. И полюбить. Жизнь каждого человека уникальна. И каждый достоин того, чтобы быть счастливым. Ты тоже. Люди отдыхают в истинной любви. Любовь созидательна. Если она приносит с собой боль, значит это не любовь. Ты сильная, и если ты хочешь, ты – победишь.

Рядом с Оливером Марина чувствовала себя защищенной. Нервы отпустило, тело расслабилось, глаза слипались.

-Извини, я засыпаю. Я пойду приму душ.

Согревшись под горячей водой, Марина закуталась в прохладный шелк ночной рубашки. Мучительно хотелось спать. Она прошла в комнату и нырнула под одеяло. Через десять минут из душа вышел Оливер. На Оливере были одни трусы. Увидев его обнаженное тело, Марина от удивления открыла полуспящие глаза. До этого момента она не видела своего спутника. Собственные переживания и дух Парижа оставили для ее восприятия лишь белозубую мягкую улыбку на его лице. Глубокий бархатный голос Оливера успокаивал и отодвигал страшные мысли. Теперь перед ней стоял красивый мужчина с сильным телом. Темные волосы, чуть тронутые ранней сединой были стильно и коротко подстрижены. Карие глаза излучали теплый свет и доброту. Хорошо развитые плечи и крепкие руки, красивый рисунок волос на груди, мускулистые ноги… Оливер выключил свет. Как только он лег на свою половину кровати, Марина почувствовала себя желанной. Она потянулась губами к Оливеру. Страстный поцелуй Оливера мгновенно нашел ее. Его язык скользил внутри ее рта как легкая бабочка, чуть касаясь. Марина стала согреваться. В ее теле стало просыпаться чувство любви. Оно не было похоже на привычное желание, горячей влажной волной, поднимающееся внутри живота, жадно топившее все мысли, кроме одной – обладать. Это было новое легкое и радостное чувство, рожденное нежностью Оливера. Его руки и губы скользили по ней, и ее тело потихоньку оттаивало. После его нескончаемых поцелуев – Марина чувствовала, как освобождаются из плена ее руки, ноги, грудь, бедра, вызывая жар и голод внизу живота, делая ее красивой, легкой, изящной. Маринка прежде отдавалась любви страстно, быстро, неистово. Эта ночь все меняла… И вдруг Марина вспомнила, что именно такой любви всегда ждала и хотела Лара.

Прикосновения, томности, легкости, секса задолго до того, как наступала близость. Марина полностью отдалась во власть Оливера. Не стараясь понять, кто именно находится в постели с ним, перерожденная Мариша или ушедшая Лара. Казалось, что подружка воспользовалась ее телом для утоления любовного голода. Просыпаясь ночью, Марина чувствовала, что Оливер бережно держит ее за руку. Даже во сне он охранял ее покой, не оставляя одну в Париже. Ранним утром она очнулась от нежного поцелуя.

-Я должен бежать, у меня в девять утра начинается совещание.
-Пока.
-Пока.

Маринка складывала вещи, будто за ней кто-то гнался. Хотелось как можно скорее выскочить из комнаты и убедится, что жизнь продолжается. Едва чемоданы выстроились по росту в боевой готовности покинуть номер, как настойчиво зазвонил мобильник.

-Мариша, почему ты не брала телефон? Я набирала тебе тысячу раз!
-У меня села батарейка, Оленька.
-Мне не нравится твой голос.
-У меня все нормально.
-Мне не нравится твой голос!!!
-Я уже собрала вещи, сейчас попью чай и в аэропорт.
-А если бы ты вышла за Алешу замуж, обвенчалась бы с ним в церкви и вернулась из Парижа, попрощавшись со своей подругой, знаешь, что бы случилось дальше? Он опоздал бы в аэропорт, встречая тебя. Появился бы с холодным носом, в машине ты бы слушала его служебные новости, а дома он бы тебя упрекнул в том, что у него остались только одни глаженые брюки, и всю неделю квартира стояла неприбранной. Ты же живешь совершенно иначе.
-Я в порядке.
-У меня болит желудок, когда я думаю о тебе.

Маринка вошла в кафе напротив гостиницы и заказала себе зеленый чай. Официантка, на минуту оторвавшись от собеседника, поставила перед ней белый чайник с кипятком, белую чашку и пакетик с чаем. Маринка ясно вспомнила Алешины слова:

-Рыбы здесь нет. Я приеду домой, пойду в ресторан и закажу себе хорошую рыбу. Мне приготовят ее так, как я попрошу, Я закрою глаза. И представлю себе, что я ужинаю с тобой.

Марина смотрела на стул, где еще вчера утром сидел Алеша, пил кофе и рассказывал ей о журналисткой бесцеремонности, с которой он сталкивался всякий раз, когда давал интервью. Монпарнасс жил своей жизнью, здесь никто, кроме нее, не заметил Алешиного отсутствия. Более того, они не заметят и того, что больше он здесь никогда и не появится. Марина закрыла глаза. Открывать их не захотелось. Ни тогда, когда при переходе на другую сторону улицы, противно завизжали чьи-то старые тормоза, ни позже, в гостиничном номере. Открывать глаза не имело больше смысла. Алеши рядом не было. И противное слово никогда, впервые в жизни, стало постоянным в своем значении. Отныне все, что было связано с Алешей, НАВСЕГДА было связано со словом НИКОГДА. С закрытыми глазами она раздирала дурацкое изобретение прошлого века – безопасную бритву для женщин. Порезанные пальцы и вены ее больше не беспокоили. На нее навалилась усталость, и пришел долгожданный сон. Глаза окончательно слиплись. Настал приятный покой. Марина заснула.

Пробудилась она от ощущения необыкновенной свежести, которое было знакомо по воспоминаниям детства. Будто солнечным мартовским днем, впервые после долгой зимы, распахнули окно, разорвав белые бумажные ленты забинтованных стекол. В комнате стоял запах талого снега, просыпающейся земли. В душе пробуждалась новая жизнь и надежда. Природа настигала детей во время школьных весенних каникул, делая невозможным даже мысль о возвращении к учебе. Зимнее пальто с уже короткими рукавами, пряталось в шкафу, а весеннее просто не доставалось. И если взгляд вдруг натыкался на драповую клетку, то сразу же улетал вверх к потолку, а там за окошко к улице к долгожданному теплу. Пальто становилось олицетворением несправедливого плена – тело же просило легкости, свежести, запахов пришедшей весны. Попадая на улицу, ноздри и легкие увеличивались в размерах и становились главными органами жизнедеятельности. Марина была уверена, что сейчас она увидит из окна своего дома беленький дворик, заключенный в квадрат стандартных пятиэтажек. На лавочках будет торжествовать вечная бдительность соседских старушек, которых она всегда побаивалась. Рядом с окном стоял холодильник, и стоило лишь руку протянуть, чтобы достать оттуда любимое лакомство детства – французский батон со стеклянной бутылкой холодного молока. Легко убрать невесомую крышку из фольги и затаив дыхание, прильнуть губами, к живительной влаге. Приготовившись, встретится со своим детством, Марина легко открыла глаза.

b4
В левом углу кровати сидела Лара. На ней была легкое светлое платье, сотканное из воздуха и струящейся воды, в глазах стояли частички неба, придавая взгляду покой, торжественность. Лара спросила ровным, спокойным голосом.

-Ты в порядке?
-Да, спасибо, я наконец-то выспалась.
-А теперь пойдем отсюда.

Марина встала, и, не удержавшись на ногах, легко приподнялась над полом. Желая увидеть на какое расстояние от кровати переместилась, она, уже начала поворачивать голову назад, как Лара окликнула ее.

-Не смотри назад, тебе не нужно этого видеть. Мы уходим!

Марина вдруг поняла, почему Лара рядом с ней, и это открытие оставило ее равнодушной.

-Почему не смотреть?
-А зачем тебе это помнить? Зачем тебе возвращаться туда, где тебе было так больно? Уходи, не оглянувшись.

Марина спокойно приняла возможность оставить в этом номере горькую развязку долгожданной встречи. Она шагнула в сторону балкона, за которым ждал Париж. Суббота набирала силу. На смену редким прохожим, озабоченным необходимостью работать в ранние утренние часы, выходили отдыхающие от забот парижане. Француженки светились неярким шармом и элегантностью. Мужчины, цепким взглядом ощупывали изящные женские тела, стараясь завуалировать деловитостью, ненасытную натуру. Марина улыбнулась. Как это раньше она не понимала, что все мужчины настолько просты, желания их предсказуемы. И женщины примитивны, им лишь бы нравится. Внезапно Марина поняла, что для нее нет больше вопросов, ей стали известны все ответы, и от этого стало еще спокойнее. Она чувствовала себя умиротворенной. День вступал в свои права и обещал быть интересным. Марина представила себя в парижской суете, дурманящем запахе еды, витиеватости французской речи. Лара протянула к подруге руку:

-Мы уходим отсюда. Ты готова?
-Да, спасибо, что ты со мной. Уходим.

Уже взявшись за дверь, Марина вдруг отдернула руку и метнулась в середину комнаты, бросившись к своему кошельку. Маринкины пальцы скользили по гладкой коже кошелька, у нее никак не получалось справится с замком. Лицо Лары, лишенное какой-либо отметинки или морщинки, не выражало никаких эмоций.

-Что с тобой, что случилось, Зачем тебе кошелек?
-У меня там… мне нужно забрать одну вещь!
-Что?
-Лейкопластырь для стертого пальца на ноге.
-Лейкопластырь?

Марине никак не удавалось открыть кошелек. От беспомощности по ее лицу потекли бесконечные дорожки из слез.

-Скажи мне, пожалуйста, зачем тебе нужен лейкопластырь?
-А это все, что у меня есть. Алеша мне перед отъездом дал пластырь заклеить растертый палец, и я положила его в кошелек. А теперь я не могу открыть кошелек.
-Милая моя… Ты же ничего не поняла. Ты не может взять ничего из этой жизни. У тебя больше нет ног, на которые ты бы смогла приклеить этот пластырь, и тела у тебя тоже нет. Ты ничего больше не сможешь поднять, даже пушинку. Ты не сможешь его даже окликнуть. Единственное, что ты сможешь сделать, это, касаясь его – лететь рядом. Но он об этом никогда не узнает и никогда этого не почувствует, потому что он тебя не ждет. Ты никогда не была ему нужна в этой жизни, поэтому вы не встретитесь в следующей.
-Касаться и лететь? Я никогда не привыкну к этому.
-К этому нельзя привыкнуть.
-Ты думаешь, что я сошла с ума с этим лейкопластырем? Это все, что у меня от него есть. Наклейку он мне дал, заботясь обо мне. Хотя нет, я спросила, есть ли у него пластырь… Но так хочется взять с собой частичку его тепла и заботы. Что ты так смотришь, Лара, я же не сказала – ЛЮБВИ!

Марина превратилась в бесформенное мокрое пятно на полу.

-Вставай, милая моя! Бывают моменты, когда безысходность делает любое движение бессмысленным. Будущее перемещается в прошлое и нет места настоящему. Потеря надежды обесценивает продолжение жизни. Нужно встать и, не оглядываясь, идти вперед, как бы тоска твое не сжимала сердце, как бы любовь, навсегда наперед простившая нанесшего тебе боль и обиду, не уговаривала вернуться. Где нет надежды, там нет жизни. Я так просила тебя не встречаться с ним, понимая, что ты все равно встретишься. Тебя нельзя остановить. Ну да что теперь об этом? За балконом нас ждет Париж. Мы будем носится по нему наперегонки с ветром, прячась за роскошными фасадами зданий. Мы будем усаживаться на колени к самым красивым мужчинам в кафе и безнаказанно морочить им головы, тормоша волосы и целуя застывшие в вопросе губы. Мы будем вместе с ветром листать книги букинистов на набережных Сены, мы можем все – сокровища мира доступны нам вне лимита времени и пространства. Ты обладаешь всем, ты отныне всесильна и бессмертна, вставай.
-Лара, мы обязательно будем вместе…
-Вы больше никогда не встретитесь. Ни в этой, ни в той жизни.
-Я не готова.
-Милая моя, ты никогда не сможешь выйти из этого номера, даже если уедешь на другой край света. Ты всегда будешь видеть эту стенку и будешь знать, что за ней другая стенка.
-Я не готова.
-Ты везде будешь слышать только те упреки, которые он тебе высказывал, ты будешь прикована к этим горьким воспоминаниям.
-Я знаю.
-Ведь счастливы вы оттого, что встретились, не были. Ничего, кроме боли. Тогда зачем? Что у тебя остается?
-Разве любят в надежде на что-то? Любят, Ларонька, всегда вопреки. И когда умирает надежда – остается любовь. Остается возможность пройти свою жизнь рядом, не приближаясь. Касаться любимого лишь в мыслях, не причиняя ему зла даже во сне. Молясь за него, радуясь его победам и удаче. Быть счастливой тому, что он счастлив с кем-то другим. Что он радуется и смеется сегодня, освободившись от грустной памяти о тебе. Пока я здесь, на этой земле, моя мысль имеет физическую энергию и способна легким касанием согреть его на секунду, принеся ему облегчение после утомительного дня.
-Тогда оглянись и посмотри на свое тело – тебе придется иметь с ним дело.
-Я остаюсь.
-Из-за кого. Вся эта история – это история только про тебя.
-Я знаю.
-Он о тебе уже почти забыл.

Марина повернулась к кровати, потом перевела взгляд на дверь, которая вздрагивала от непрекращающихся стуков. Неожиданно для себя, сквозь дверь, она увидела двух горничных отеля, явно обеспокоенных тем, что дверь не открывалась. Они разговаривали по-французски. Воспринимавшийся раньше лишь как музыка, язык Бальзака и Гюго, стал понятным и родным. Легко соскользнув вниз через три этажа, рядом с портье она увидела Оливера. Грустный Оливер спрашивал, на какое время было вызвано такси у Марины. Портье ответила, что такси уехало двадцать минут назад. Марина последовала вместе с Оливером из отеля в аэропорт, где он пытался отыскать высокую женскую фигуру в толпе вылетающих американскими авиакомпаниями. Затем она повернулась к Ларе.

-Не думай, Маришка, что тебе будет легко… Ты оставишь в тонком мире много лет и сил и вернешься в ту жизнь совсем другой. Ты станешь взрослее на одну жизнь. Тебе будет тяжело среди людей. Мы можем исполнить одно твое желание. Если оно будет разумно. И не проси невозможного.
-Помогите мне простить его за нетерпимую боль, которую я испытывала двадцать лет. Помогите ему простить меня. И, главное, помогите нам простить самих себя. Научите нас найти правильное место прошлому, жить в согласии со своим будущим и настоящим.
-Никто не сможет сделать это за вас. Тебе дана возможность вернуться, чтобы ты сама справилась со своей болью. Не меняя мир – изменить себя. Ты не смогла воспользоваться предоставленной тебе привилегией. Так и осталась непрактичной. Может быть, это и к лучшему. Я буду ждать тебя в Париже.
-Ты теперь все знаешь, Лара… Скажи, почему…почему у меня ничего не получилось?
-Наивная, ты искала справедливости? Ты годами копила, а теперь позвольте тебе забрать заработанную награду? Да любви нет никакого дела до твоих ожиданий. Она – неистовая сила, которая образовывает души людей. Она – обжигающая радость и не остывающая рана. Она тянет, повстречавших ее, к свету, отдирая их от трясины эгоизма, ревности, жадности. Она учит добру – через потери, и радости – через отчаяние. Любовь-это не крик, это тишина и гармония. За вдохновением – разочарование, отрешение, отрицание и только после этого открывается путь к прощению, через смирение, утешение и понимание. Здесь рождается светлая улыбка, как свежее дыхание, легкое касание. Наконец приходит счастье, делая душу и тело настолько невесомыми, что человек легко взлетает и парит, чуть прикасаясь к миру, наполняя его светом своей любви и доброты.
-Я так скучаю без тебя. Мы понимали друг друга без слов, я не смогу никому объяснить столько, сколько ты уже знала.
-Физическая смерть – это всего лишь другая форма жизни. Дружба или любовь не заканчиваются с физическим исчезновением человека. Я ушла, но разве я перестала быть твоим другом? Я рядом с тобой, стараясь уберечь тебя и согреть. Разве оттого, что Алеша ушел от тебя, ты перестала его любить? Души всесильны и бессмертны, их жизнь бесконечна. А я всегда буду рядом, ты рядом со мной. Ты принадлежишь тем, кто нуждается в тебе, кто живет тобой. Тебе принадлежат те, кого ты хранишь в своем сердце. Вокруг тебя тонкий мир, к которому ты всегда сможешь прикоснуться. Улыбнись мне и будь счастлива!

Жгучая боль затопила каждую Маринину клеточку, откуда-то прорвался женский крик на французском языке. Маринка не знала слов, но поняла, что женщина звала на помощь.

1 августа, 2004 года

Париж трещал по швам от духоты. Спрятаться от июльского зноя было негде. Улицы расплавились, пытаясь остудить свои рукава в кипящей воде Сены. Горячий воздух заполнил все пространство в домах, не оставляя никакого убежища измученным горожанам. Жара, как страсть, деспотично поработила людей. Все живое застыло в ожидании спасительного дождя. Оливер с надеждой взглянул на небо, затем опять вернулся к письменному столу. Он в последний раз пробежал глазами свое письмо.

My heart of dream: Маrina. One week ago, when I leaved my office at the same hour, I walked to take the train to return to Versailles. After you know everything. But I want to tell you that are for me now, like a fabulous dream: a gorgeous woman cross my road at St Michel, and a second time at Notre Dame and I decide to speak to her on The Bridge Notre Dame. You are really the most romantic memory in my heart: one evening and one night with a lovely woman: your desirable body, your skintight dress which highlighted your adorable bust and your hips. The blue of your clothes clarifies the blue of your eyes in which that day, I plunged my eyes. Remember that day, there were traces of tears and I could put in your eyes a spark of love. You called the Paris a City of Love. Paris is empty without you. I hope you’ll happy and smiling when you remember Paris.

Оливер уже заканчивал письмо, когда почувствовал возле себя движение прохладного ветра, а на своих губах легкое дыхание. Из окна Оливер услышал счастливый женский смех. Женщина не могла остановиться и продолжала смеяться. Оливер подошел к окну. В Париже садилось солнце, освещая мягким светом, пустую улицу. Сквозь смех, заражающий своим весельем, Оливер разобрал слова: «Неисправима!!! Господи, она же неисправима!!!» С неистовой силой на землю обрушился дождь.

20 Февраля 2009 года

“Здравствуй мой родной!

Надеюсь, что день у тебя сегодня будет теплым и радостным, продуктивным! Хотела с тобой поговорить. Но… Все как обычно.

Я в Париже. Одна. Прилетела к себе. Впервые с того времени. К Ларе, я бы сказала домой, ибо с ней мы не расстаемся. Когда мне тяжко – я ее не тревожу, она приходит когда я счастлива. 23 февраля дата. Известная лишь мне. Исполняется 25 лет, как ты улетел от меня из Питера. Это значит четверть века, как я прожила с тобой. Я легко договариваюсь с измерениями. Чтобы любить тебя во времени я стала сильной и бесстрашной, и отрастила мощные крылья, чтобы подниматься из того, в чем ты меня легко оставлял и большое доброе сердце, чтобы не переносить свои переживания на окружающих меня людей.

Я очень тебе благодарна за все, чему ты меня научил. За все, что ты во мне вырастил, сделал меня такой, какая я есть. После суровой твоей школы у меня с другими людьми проблем быть не могло. Семечки… Любовь оказалась единственной. И сомневаюсь может ли быть иначе? Если это любовь? Я счастлива тем, что у меня есть ты! Такой какой ты есть. А мне дано было узнать каков ты есть… Без скидок и сантиментов. И я не стала тебя любить от этого меньше. Или больше.

Мне нужно написать тебе значимые вещи, но я к этому пока не готова. Возможно в глубине души осталась обида. Хотя я с этим очень серьезно борюсь, и вроде все драконы внутри себя побеждены, но есть какое-то маленькое, крошечное и противное, которое тормозит и вызывает негативную память. А возможно это чуткий механизм который слышит тебя. Ладно. Это потом…

Хочешь смешное? Я недавно поняла это и сильно хохотала сама с собой. Я говорю с тобой очень часто. И это не всегда монолог. Иногда я отвечаю за тебя. И посколько полностью лишена иллюзий, то отвечаю в твоем стиле. И обижаюсь на это.

Сегодня я в Париже. Любимый мной город, где я оставила двоих. И надежду. Мне понадобилось много мужества, чтобы сюда вернуться. Я хочу, чтобы ты мне помог. Чтобы ты помолился за меня. За то, чтобы мне не было больно в Париже. Я хочу себя там найти и себя оттуда забрать. Я знаю, что отвечать мне не в твоих правилах. Тебе важно меня слышать. Не разговаривать. Если бы ты был нормальным человеком, я обратилась бы к тебе с просьбой. Если бы я была нормальным человеком, то ты бы эту просьбу выполнил. Нормальных среди нас двоих нет. Поэтому, кофе в постель было бы неплохо. Вот телефон гостиницы 33-148-746161.”

23 февраля 2009 года

В дверь постучали. Теплое одеяло вцепилось в Марину и не отпускало из своих объятий. Стук усилился.

-Мадам, вы просили разбудить в шесть часов.

Маринка виновато вырвалась из мягкого и теплого постельного плена и подставив свое заспанное лицо к двери как можно более уверенным голосом произнесла.

-Спасибо, я проснулась.

Такси прийдет через два часа и уже через пять часов она будет лететь домой в Калифорнию. Марина закуталась в теплый халатик и шагнула в ванную. В дверь опять постучали. Она было хотела опять крикнуть, что проснулась, но передумала и распахнула дверь. На пороге стоял Алеша. Он молчал. Марина ахнула. Алеша тихо сказал:

– Твой кофе остывает. Я понял, что я умру без тебя. И приехал.