Собираясь к нему на встречу, она надевала только черные, наглухо закрытые свитера, черные брюки, и уже после этого заворачивалась в объемный черный плащ. Хотелось спрятать от постороннего взгляда ноющую боль внутри. От невозможности себя уютно расположить в пространстве, хотелось исчезнуть, втиснув себя в кожу дивана. Но все старания были бесполезными, она опять сидела перед Ним незащищенной, без всякой надежды закрыться от того, что происходило. Всякий раз, когда Он, ничего не подозревая о ее страданиях, спрашивал о следующей встрече, в ее душе происходила мучительная борьба и бесцветным голосом она сообщала, что не помнит своего расписания в данную минуту, но позвонит позже. И всякий раз звонила, и приходила вновь.

-Расскажите мне, что случилось с вами в девять лет.

-В девять – ничего.

-Вспомните…

– Свое детство я отчетливо помню с десяти. До этого лишь обрывки. И никого издевательства, обид, побоев или, не дай бог, сексуальных контактов, в моей безоблачной жизни не было. Мама рассказывала, как она плакала в роддоме, увидев меня, новорожденной. Это был первый новорожденный младенец, с которым она встретилась. Я родилась лысой с несимметричными шишками на большом лбу. Она расплакалась от несправедливости – у такой красавицы ребенок почти урод. Вдоволь наревевшись, она решила, что меня любить никто не будет. И смирилась с участью заботиться о некрасивом ребенке пожизненно. Я видела свои младенческие фотографии – большеглазый милый карапузик.

Ребенком я росла уравновешенным, спокойным и здоровым. На фоне больного младшего брата, принесшего в семью постоянные заботы и тревоги, я казалась своим родителям идеальной. Серьезное отношение к миссии старшей сестры, которая должна заботиться о братишке, сделала меня взрослой в возрасте одного года трех месяцев. Он же так и не повзрослел. Когда мама мне с упреком каждый год говорит о том, что я несправедлива к нему и не замечаю, как сильно брат изменился в последнее время, я с тоской думаю о том, что мальчику уже сорок, но он, по-прежнему, в стадии поумнения!

Папа был душой компании, шутник и спортсмен, блестящий танцор, он приковывал к себе сердца. А мама своей красотой и хлебосольством закрепляла их в нашем доме. Пятилетней я вальсировала с папой, лихо отплясывала твист под “Черного кота” в шумных веселых компаниях и засыпала под сюжеты мировой литературы, которые мама рассказывала нам вместо ночных сказок. Так я встретилась с героями Ибсена, Чехова, Теккерей, Войнич. Первой прочитанной книгой стал “Гамлет” Шекспира, хотя иллюстрации там отсутствовали, но печать и бумага подарочного издания были изумительными, что и определяло мой выбор поначалу.

Замечала ли я что в нашей семье что-то неладно? Нет. Родители щадили нас и не позволяли себе что-то выяснять в нашем присутствии. Эгоизм детских лет мешал мне делать правильные выводы из того, что становилось со временем очевидным. Отец превращался в алкоголика, у мамы не было ни сил, ни умения спасти его от зла.

-Итак, в девять лет…

-Я же сказала, что ничего. Событие, которое изменило меня, произошло, когда мне исполнилось десять. Август. Тридцатого августа они поженились. Первого августа я родилась. И после моего десятилетнего дня рождения родители позвали меня на кухню и сообщили о своем разводе. Причем, они добавили, для меня ничего не меняется. Папа меня по-прежнему любит. Просто не будет жить вместе с нами. Ничего не сказав, я вышла из кухни, прошла к своему письменному столу, вырвала листок из тетрадки в клеточку и начертила таблицу.

МАМА ПАПА Я

И дальше четкое расписание часов подъема, засыпания, времени проводимом всеми на работе и в школе. Подвела итоги, обвела жирной чертой папины часы, которые он проводил дома. Без слов положила листок на кухонный стол перед родителями и закрыла за собой дверь, навсегда отделив беззаботность и раннее взросление.

Я могу вас попросить, спросить у мамы, что же произошло в девять лет?

-Почему вы настаиваете на девяти?

-Ваше эмоциональное развитие, представление о жизни остановились именно в девятилетнем возрасте. Вы никогда не переросли это время. Поэтому сегодня, сталкиваясь с проблемами в своей взрослой жизни, вы не в состоянии с ними справиться. Я стараюсь вам помочь.

Поскольку час, отведенный на прием, истекал, сейчас он традиционно должен задать ей последний вопрос, на который традиционно она отвечает: “Спасибо. Мне лучше.” -Как вы себя чувствуете?

Она слышит свой неожиданный ответ.

-Мне стоит большого труда прийти к вам. Это было и с предыдущим психотерапевтом, но там не было выбора, я должна была перед уходом назначать дату следующего визита. В случае неявки я должна была бы выплатить сумму, фантастическую для меня по тем временам.

-А сегодня?

-Сумма меня не пугает, хотя терять эти деньги непрактично.

-Но, тем не менее, вы всегда звоните и приходите.

-Больше не приду. Извините.

Он мгновенно становится растерянным, теряя свой профессиональный непробиваемый вид и еженедельную оплату за клиента. Она наспех прощается. С вежливой улыбкой сострадания она обещает, что, конечно, подумает… понимает… если… то только к нему… и вам тоже… самого доброго. Очередной доктор потерпел очередное фиаско. При ее глубоком к нему уважении он был слишком настойчив со своим точным предсказанием точки замерзания в ее жизни. Такая уверенность не может не раздражать!

Дома, ловит на себе взгляд своей, потерявшей голову от счастливой любви, дочери, заскочившей на минутку в предсвадебной суете. Девушка крутится перед зеркалом, ничего там не видя, кроме лица избранника. Память матери вдруг выхватывает ее трехлетней, прижимающейся к отцу и тихо нарушающей пронзительную тишину, в которой застыли родители.

-Все дети хочут жить со своим родным папой, но что нам теперь делать…

Из оцепенения выводит знакомый голос в телефонной трубке.

-Как там моя внученька?

-Мама, а что произошло со мной в девять лет? В десять, я помню, развод, в пятнадцать отца не стало…

-Нет. Доченька, ты ошиблась. Тебе было девять, когда мы развелись.