“Спросят: как перейти жизнь. Отвечай: как по струне пропасть – красиво, бережно и стремительно.»

Николай Рерих

Часть Первая

alone
Ничего особенного ты и не спросил. Самый простой вопрос в мире, на который мы даем мгновенный ответ с раннего детства. Внезапно, вместо того, чтобы быстро ответить, я задумалась. Вдруг поняла, что прожитые годы, успехи, падения и даже развод перестали иметь ко мне отношение.
Время показало ноль часов ноль минут, и моя жизнь стартовала в этот момент:

-Какое это имеет значение? Подбери что-нибудь…
-Виктория.
-Помпезно и претенциозно. Будь проще.
-Маша?
-Хорошо.
-Даша.
-Да.
-Паша?
-А это мне не нравится.
-Даша, тебе сколько лет?
-Двадцать один с половиной.
-Неправда. Все мои женщины старше меня.

Не считая нужным с чем-либо спорить, я поняла, что в этой новой жизни, или, вернее с той секунды, когда я наконец-то начала жить, нет места ни лжи, ни притворству. Любое неестественное движение или красивость будут выглядеть фальшивой и кричащей безвкусицей.

-Маша, ты хочешь меня о чем-то спросить?
-Нет. У меня чувство, что я тебя давно знаю.
-Как минимум пять лет. Это будет очень пошло, если я приглашу тебя в гостиницу?
-Очень. Пошли.
-Я должен задать тебе вопрос?
– Я была замужем.

Время от времени ты смотрел на меня, как будто прощаясь. А уже через минуту заливался смехом бесконечно счастливого человека: «Откуда ты взялась на мою голову?» В эти слова ты вкладывал сумасшедшую силу сексуального влечения молодости, которой невозможно было дать выход с желаемой частотой. Плотный график режиссерской мастерской Зиновия Корогодского не предусматривал время на утоление страсти. Вдруг прилип взглядом к витрине магазина игрушек на Васильевском острове.

-Тебе что-то нужно купить?
-Кукольную детскую коляску. Две.
-У тебя есть дети?
-Двое. По четыре с половиной года.

Город вдруг стал серым, вытянувшись и заострившись даже в том, месте, где раньше были круглые купола. Стало трудно дышать. Мы зашли в метро.

23 февраля 1984 года.

На третье утро, открыв глаза, ты сразу же сказал:rodin eternal springtime 1894

-Тебе пора уходить.

Безжизненным, бесчувственным и бессловесным, бесформенным сгустком безысходности я перетекла на другой конец Питера в свою постель. Через пять часов Оля с Ларой нашли меня закованную в боль и слезы.

-Чего ревешь?
-Он завтра улетает.
-Тогда еще несколько часов с ним – это счастье! Вставай!

Оленька вырвала меня из океана слез, заслужив мою пожизненную благодарность за этот поступок. Превозмогая всемирное земное тяготение, я встала с постели. Проделав бесконечно длинный путь в пять этажей сплошных ступенек, я спустилась в душ. Через полчаса вышла на Московский проспект. Мы с тобой одновременно вошли в станцию метро “Московская”. Я на вход, ты на выход! Я поехала к тебе в гостиницу и сидела под дверью пять часов. Если бы в мире в этот момент проходил чемпионат по верности среди собак, они бы единогласно отдали мне первое место. Каждая секунда мучительно выталкивалась в вечность. Так, как я, в тот момент, тебя никто никогда не ждал. Через пять часов и пять минут пришел твой друг Саша Гребенкин, и на мой вопрос, где ты, ответил:

-Пять минут назад он взлетел.

Расстояние в 3400 км стремительно увеличивалось между нами. Потом ты скажешь, как ждал меня в аэропорту, загадал, что если я приду… Откуда-то доносился голос Саши.

-Ничего, он прилетит осенью, вы встретитесь… Нет, он не женат. Он ушел от жены к другой женщине, у нее тоже девочка того же возраста как его дочь.

На следующее утро, провожая твоего друга, в аэропорту, я пообещала уверенно:

– Я прилечу к нему. Продам последние джинсы и прилечу.

Постоянное недомогание перешло во что-то большее. Температура мешала ходить на занятия, репетировать. Можно было бы, конечно, все свалить на любовь и невозможность дышать после твоего отъезда, но все-таки я пошла к врачу.

Жуткие участковые врачи студенческих общежитий. Терапевтом был сорокалетний мужик женоподобного вида с обтекаемой фигурой и не сложившейся личной жизнью. На приемах самое большое значение он придавал тщательному исследованию девичьей груди на предмет возникновения опухоли. После удовлетворения сенсорных и зрительных потребностей, справки выписывались легко. Брезгливость мешала мне записаться к нему на прием. Из всех вариантов я выбрала максимально неверный и обратилась к участковому гинекологу. Все-таки женщина. Мои симптомы врача не заинтересовали, она сразу же мне выписала направление в вендиспансер.

-Знаю я вас общежитских. Понаехали. Начинать нужно отсюда. Если мы это исключим, можно обследовать дальше.

Презумпция невиновности для студенток отсутствовала. Все мы были для этой тетеньки проститутками, во чтобы то ни стало желающими остаться в Питере. Оглушенная стыдом от ее подозрительности, сжавшись комком на ледяном столе, я сдала анализы и услышала, что результат я получу по почте через две недели. Опять ощутила бесконечное одиночество, как четыре года назад, когда от невозможности изменить ежедневный быт, от собственного бессилия и усталости я хотела уйти тихо, не оставив даже записки. Но, вернувшись в сознание через три дня, и потратив несколько дней на то, чтобы выучить слово “реанимация”, и несколько недель на то, чтобы опять научиться ходить, я дала себе слово – никогда не делать этого еще раз. Если тебя один раз вернули, значит, твое место – здесь.

odinochestvoЯ ходила по улицам, борясь с непреодолимым желанием подойти к первому встречному и рассказать о точившей меня боли потери, о невозможности прожить без тебя в мире и секунды, несправедливости разлуки. Разделить переполнявшее меня отчаяние было не с кем. Каждый день, возвращаясь из института, я проходила по ледяному Невскому проспекту. Беспощадный ветер отрезал меня от редких прохожих, оставляя одну в городе. Однажды, поздним вечером, ноги сами привели меня к лавре Александра Невского. Меня, атеистку в трех поколениях, никогда даже не задумывавшуюся об устройстве и смысле жизни, привела в храм невозможность жить без тебя. И разделить эту боль я не могла ни с кем, кроме Бога. Я открыла тяжелую дверь полутемного храма и вошла внутрь. В гулкой пустоте я опустилась на скамеечку, устав после долгого пути и одиночества. Наконец-то мне было кому рассказать, что на земле исчезло солнце и нет свежего воздуха. Я понимала, что у меня нет права пытаться что-либо изменить, влиять на твой выбор. Никакой надежды на то, что мы будем когда-либо вместе не было. Лишь обреченность и ясное понимание того, что случившееся со мной необратимо. Впервые пришло понятие «навсегда».

-Господи, если тебе надо его забрать у меня – возьми его, но не допусти того, чтобы он возненавидел те дни, что провел со мной.

Молитва и просьба моя была настолько простой и искренней, что была услышана сразу же!

Но …никогда ни о чем не просите… ибо вы не ведаете, что творите…

Я не обратила внимания на то, какую цену за это пообещала. Как легко я тебя отдала, навсегда, в никуда. Анализы пришли, конечно же, хорошие (иначе и быть не могло!). Обидевшись на свою участковую за нанесенное оскорбление, на прием я больше не пошла, и в день стипендии купила билет на самолет. Непоправимо счастливая я села в тот же вечер в ТУ-134 с температурой тела в сорок градусов и сильной лихорадкой от почечной инфекции.

На свете ничего не имело значения, кроме встречи с тобой.

14 марта 1983 года

sveta21Я искала тебя в миллионном городе. Во Дворце Культуры, где ты работал, вахтерши зло отвечали, что адресов и домов у тебя теперь много. Я знала твою фамилию, имя, отчество и год рождения. В отделении милиции надо мной смеялись до истерики.

-Такой человек не прописан!
-А что обещал на тебе жениться?..

На второй день я услышала твой адрес в телефонной трубке, произнесенный ровным и спокойным голосом Саши. Я искала тебя по всему городу, а ты жил в трех минутах ходьбы от того места, где я остановилась. Помню, как удивил меня крючок для сумки на двери, за которой ты жил. В доме, где я выросла, об удобствах и уюте никто не думал. Долго не решалась позвонить, слушая, как маленькая девочка за дверью пела собственные песенки для любимой мамы. Понимание того, что мне в эту жизнь нельзя, никогда не исчезало и не притуплялось. Счастливый голос маленькой Анечки я помню и сегодня. После жизнерадостного лица и голоса твоей женщины появился и ты.

-Потрясающе! Когда ты улетаешь?

Уже двадцать лет у меня в памяти эти два предложения. В них суть твоего отношения ко мне. Там, на лестничной площадке, со страшным треском разбились мои последние иллюзии. Выйдя из твоего подъезда, я нашла ближайшее почтовое отделение и отбила Оле с Ларой телеграмму.

“Все очень просто. Сказки – обман”.

Но рейса на Питер в этот день не было. Я прожила в твоем суровом городе лишний день.

-Женя, познакомься, это Маша. Клаша прилетела из Ленинграда. Это очень поэтично – летать. Даша-поэт!
-А каким именем он назовет Вас в следующий раз?
-Осталось только одно – Паша.
-Евгений, скажи, а к тебе девушки из Питера часто летают?

Внезапно ты замирал на месте, становясь настолько серьезным и близким, что на какое-то мгновение мы с тобой перемещались в другой мир, где нет необходимости в вопросах и ответах.

-Я мечтал встретить такую как ты всю жизнь, а встретил и растерялся…

И уже через секунду, твои ноги, в двенадцатирублевых лыжных ботинках, поддавшись льющейся с радиостанции мелодии, выписывают невероятное танго. Руки бесстыдно скользят по телу воображаемой партнерши, а все присутствующие заворожено смотрят на твое счастливое лицо.

-Машка, мы так и будет вести фригидное существование?
-А что такое фригидное?
-Это когда люди, Даша, живут между прошлым и будущим!
-Я похожа на идиотку?
-Нет, Клавдия, ты похожа на женщину, которая любит джаз!
-А что такое джаз?..
-Я люблю тебя, Маша.
-Это будет всегда?
-Нет.
-Почему?
-Потому, что потом мы станем старыми и все кончится.

На следующий день после возвращения, меня забрали в больницу «Скорой помощи», где в коридорах медленно умирали всеми забытые питерские старушки. Кровотечение. Выкидыш. Острое воспаление почек. На две недели я погрузилась в сладостный мир снотворного, где не было тебя. Перед каждым уколом меня будили, чтобы во сне я не испугалась. Как будто, потеряв тебя, я могу чего-то еще испугаться. Питание шло через капельницу, а сердобольный врач гонял сестричек, если они не заваривали каждый день для меня на кухне свежие “медвежьи ушки”. Через три недели меня выписали. Суровая тетя-врач, пригласив меня в ординаторскую, неожиданно сказала, что я ей нравлюсь, так как ни разу ни на что не пожаловалась, ничего не попросила. Назойливые пациенты хотели выздороветь. Я ничего, кроме тебя не хотела.

У нас в режиссерской группе была девочка Леночка. Она была хозяйственной, экономной и легко одалживала студентам деньги до стипендии. А еще она чудесно стригла. Меня всегда гнала прочь.

– Уходи! Длинные волосы стричь не буду!

Из больницы я пришла сразу к ней.

-Стриги, а то опять улечу.

Леночка постригла меня, не сказав, ни одного слова. Из зеркала на меня смотрел худой ежик с синими грустными глазами.

-А теперь дай мне денег на билет.

Молча, она протянула мне сто рублей.

Самолет прилетал в три утра. Первым шестичасовым автобусом я добралась до центра города. К тебе было рано. Одета я была неправильно – в Питере была весна. Апрель. +14. У вас тоже 14, но минус. Я шла по не проснувшемуся городу. От осознания твоего соседства радость захлестывала меня, мороз отступал, и я не видела хмурых взглядов тех, кто начинал свое рабочее утро. Ты был рядом, встреча была неизбежна. Все остальное не имело значения. Просыпающийся свет в окошках барабанил радостный ритм. Люди даже не подозревают, как им повезло жить рядом с тобой, видеть тебя и слышать. И я думала о том, что у меня сейчас такой же дар быть рядом с тобой, мое ожидание случайной встречи на этих улицах стало оправданным. Сегодня, представляя себе абсолютное счастье, я вспоминаю это утро. Свободная, с растекающейся улыбкой, я мерила длинными ногами в позаимствованных у подруги голубых замшевых сапогах, зарождение нового дня в твоем городе. Вся, безусловно, счастливая жизнь была впереди! Я была всесильна и бессмертна! Я ликовала от радости!
В десять часов я увидела тебя.

-Ты некстати, моя жена беременна.

Мне стало вдруг очень холодно, и я сняла шапку. Позднее, после рождения твоей дочери я подсчитала, что у меня срок был на пять дней больше.

-Ты зря постриглась.

День был черным-черным… Захлопнулись все двери разом.

-Я никого не люблю! Я хочу вернуться к первой жене.
-Вернись.
-Уже поздно.
-А почему вы расстались?
-Очень любили друг друга. Ревновали очень. Много глупостей… Уже не поправить!

Мы ехали в троллейбусе, который шел к твоему дому. Стоял поздний вечер, на улицах давно исчезли случайные прохожие, остался только мороз и кромешная тьма.

-Железнодорожный вокзал. Тебе выходить.

Безмолвно вышла, отчетливо понимая, что твоя остановка – следующая. Тебе удобно вытолкнуть меня в ночь. Ты тревожился в тот вечер только за себя. У тебя осталась еще одна остановка, чтобы забыть обо мне и с повинной головой войти в квартиру беременной невесты. Спустя двенадцать лет ты станешь знаменитым режиссером, твой талант будет признан. В одном из твоих интервью я прочту: «У меня гипертрофированное чувство ответственности за близких людей!» И хотя близкой тебе я никогда не была, эти слова сразу напомнят мне о той ночи, которую я проревела на вокзале. Уже под утро ко мне подсел мускулистый симпатяга и стал уговаривать поехать с ним на БАМ.

-Да у нас там красивых девчонок знаешь, как ценят. Они никогда не плачут. Выходи за меня.

На утро я улетала из твоего города. В аэропорту стало плохо с сердцем. Только через пять лет, я узнаю, что проблемы врожденные. Доктор в медпункте задавал дежурные вопросы

-В командировке?
-Нет, прилетала из Питера к человеку, которого люблю.
-А он?
-Очень просил, чтобы больше не прилетала.
-А ты все равно прилетай, это же ТЕБЕ нужно.
И заменил приготовленную ампулу флаконом валерьянки. От любви не умирают.

16 апреля 1984 года.

При взлете самолета я дала себе очередную клятву, что больше этот город я не увижу никогда. Сидящий в соседнем кресле грузин средних лет, выразительно удивлялся моей способности беспрерывно реветь, заливая грусть валерьянкой. Он предложил свой выход – долететь до Тбилиси и прожить остаток жизни с ним в любви и согласии. По древним грузинским обычаям на могиле пишут не дату рождения, а дату начала счастливой жизни. В качестве спутника (в моей новой жизни) он уверенно предложил себя. Я объяснила, что первая дата для написания на могилке у меня уже есть. Величественная красота северной столицы остужала боль, усмиряла гнев и нетерпимость. Мраморный холод Родена в Эрмитаже убеждал в торжестве любви и красоты, перед которыми отступала суетность и неустроенность отдельной человеческой жизни.

Расстояние более чем в три тысячи километров не помешало мне почувствовать, как в твоей жизни второй раз прозвучал марш Мендельсона. Я поделилась с Ларой. Она смотрела непонимающе.

-Женился. И что?
-Значит, он ЕЕ любит.
-Ничего это не значит. Любил бы ее, тебя бы в его жизни не было.

Бывает ли любовь с первого взгляда и до последнего мгновения?.. Когда ты появился в дверном проеме ленинградского Дворца искусств, у меня была уверенность, что прожектора ударили в хрустальные люстры и от блеска созерцаемого великолепия спрятаться некуда. Я встретилась с тобой, чтобы никогда не расстаться. Если бы на Невском погасли все фонари, а во Вселенной не осталось бы ни одной свечи, но разве кто-нибудь это бы заметил? На Земле хватило бы света от тебя. Через два дня мое сумасшедшее опьянение нарушил твой голос.

-Как тебя зовут?
-Какое это имеет значение. Подбери что-нибудь.

Мои представления о жизни строились исключительно на знании русской и зарубежной литературы. Если беременна, то должен жениться. Чужого мужа я должна забыть.

Навсегда и безропотно влюбилась в джаз. Лучший джазовый пианист нашего курса обладал обаятельной улыбкой и мягкими манерами. Отсутствие принципов и морали не мешали ему жить. Он употреблял наркотики и брезгливо относился к тем, кто спасался алкоголем. Судьба подарила ему волшебные пальцы, которые без труда извлекали любые звуки из инструмента, превращая их в чувства. Он был рабом одной женщины – Музыки. Многочисленные поклонницы жадно и терпеливо заглатывали наживку, ожидая своей очереди. Почему он позволял мне приходить в любое время дня и ночи, перебивать всех и вся? Я подводила его к ближайшему инструменту, и заставлять часами играть. Мы никогда не разговаривали, в темноте классов он играл – я слушала. Джаз стал моим единственным собеседником, с которым мы не спорили о тебе. Понимание, одиночество и очень много глаголов, которые начинаются с приставки “не” – объединяли нас.

Не только этот пианист, многие в то время подчинялись моему напору беспричинно и беспрекословно. Удивляясь полному равнодушию вместо ожидаемой ответной благодарности. Никто не имел значения. Отношения, влюбленности и даже предложения о замужестве сминались моим смехом, как бульдозером. Хроническое нежелание есть, и спать совсем не украшало мою, и без того астеническую, натуру. По законам логики я оказалась в кабинете психиатра.

Врач был молодой, удовольствие от выполнения своего профессионального долга он еще не научился получать, но уже понял, что денежную компенсацию от меня за свою любезность тоже не получит. Он выслушал меня с вежливой скукой в глазах. Ничего нового про этот мир он не узнал.

-Вы должны взять академический отпуск на год. С творческими людьми это случается… Мы определим Вас в дневной стационар на Васильевском острове, поскольку Вы рекомендованы профессором Виктором Васильевичем Бойко. Полдня у нас. Через год вернетесь в институт.
-У меня сессия начинается.
-Ни в коем случае. Перенапряжение противопоказано.

Я пошла сдавать сессию. Завалила первый экзамен. Сразу же в мою комнату влетел староста. Декан уже договорился о пересдаче. После первой отличной сессии такой удар по картине успеваемости курса! Получив разрешение на досрочную сдачу экзаменов и заработав свои пятерки, уже через неделю я была в Адлере на трудовом семестре. Работа художественным руководителем в пионерском лагере не мешала получению ровного и красивого загара, который в свою очередь не оставлял спокойным местное мужское население. На предостережение заботливой Оленьки я даже не отвечала. Как в плохом фильме, если быстро бежать, не разбирая дороги… Закончилось, как и полагается, печально. Боль от твоего отсутствия, ощущаемая ежесекундно, заглушала все остальные чувства, включая инстинкт самосохранения.

-Если не будешь делать это сама, то позову друзей, а потом мы тебя закопаем, и никто тебя здесь не найдет…

Обступавшие нас вековые кипарисы молчаливо подтвердили серьезность намерений, и отвернулись из сострадания.

Потом меня довезли на машине до железнодорожной станции, бросив напоследок: «Извини», которое, как ни странно, звучало искренне. И жирная потная физиономия местного милиционера с лицом кавказской национальности: «Вы, ленинградки, сами, кого хочешь изнасилуете!» Несмотря на то, что билетов из Адлера не было на месяц вперед, едва взглянув на меня, кассирша сразу же дала спасительную картонку на третью полку. Свернувшись в комок и не пошевелясь за сутки ни разу, я доехала до дома своего бывшего мужа. За надежной дверью стильного дома, выстроенного его руками по собственному проекту, где каждая полочка была сделана под мой рост и по последнему слову европейского дизайна, я провела оставшиеся два летних месяца, ни с кем не видясь и не разговаривая. Он умел не спрашивать, у меня всегда было право не рассказывать.

Перед отъездом, (от большого ума!) мы пили сухое вино за здоровье третьего, которого я увозила в своем теле с собой.

Бывший муж спрашивал в письмах о моем решении. Слова “аборт” и “убийство” были равнозначны по смыслу для меня всегда. Ребенок был неожиданным, желанным, самым щедрым подарком от бога и судьбы. На уговоры подруги сделать аборт и письма мужа с предложением бросить учебу и приехать жить к нему, я не отвечала. Старалась сбить ранний токсикоз наспех купленными апельсинами в киоске у станции метро во время ежедневной утренней пробежки в институт с постоянным риском опоздания. Между зачетами, лекциями и индивидуальными занятиями я легко перескочила от токсикоза к постоянному чувству голода, которое удовлетворить было нечем, да и не на что.

В комнате нас было трое. Оленька, Лара и я. Жили дружно и весело. Оля, натуральная блондинка с фарфоровой кожей, интеллигентная, с прекрасными манерами, безупречной выдержкой и бабушкой, живущей в Пушкине. Поздний вечер. Мы сидим за столом уже давно! Вдруг Оленька подпрыгивает!

-У меня “Красная Стрела” к Игорю через два часа, а я еще не похудела. Срочно сажусь на диету!
-Похудеешь в поезде.

Вдруг выясняется, что Оле ехать на свидание в Москву в январе месяце нужно исключительно в болоньевом плаще. Потому что он новый, из “Березки” и безупречно сидит. Он еще и черный, а черное стройнит и делает более загадочной. Руководствуясь остатками здравого смысла, наши руки натягивают на Олю теплый свитер под не продуваемый плащ. Счастливая, она улетает на «Красной стреле» туда, где царит вечная весна, а мы с Ларой провожаем ее любящими глазами.

Проводив Олю в Москву, мы с Ларой на следующий день узнаем, что первого февраля Ты приезжаешь в Москву на сессию в Щукинское училище. Вопроса: ехать – не ехать, просто не стоит. Лара не отпускает одну свою беременную подружку, и мы едем вместе. Решаем вопрос о том, как правильно выглядеть на шестом месяце беременности. Я не должна ничем отличаться от той, которую ты видел десять месяцев назад. Придирчивые глаза Лары цепко выбирают джинсы, снесенные студентками со всего этажа. Единственно правильными, оказываются джинсы-бананы, которые вместе с Олиными высокими ботинками на липучках дают нужный эффект. Сверху длинный и толстый свитер убивает последние сомнения – фигура та же. Голубая куртка в тон глаз открывает только ноги, а уж к ногам не придерешься и сегодня!

Потом мы, как сумасшедшие, впрыгиваем в отходящий на Москву поезд. Мне трудно отдышаться, я сползаю на пол. Лара, заметив недовольный взгляд проводницы, быстро докладывает о том, что я нахожусь в интересном положении. Проводница, спросив о сроке, с расширенными от ужаса глазами несет мне в тамбур, где я так и сижу на полу, стакан воды. Мы все уверены, что роды принять она не готова.

Мы все время хохочем. Хохочем, снимая жуткую комнатенку на Коломенском, заплатив за нее, как за отдельное жилье в центре, целое состояние. Хохочем, встречая все авиарейсы, прилетающие из твоего города первого февраля в разные столичные аэропорты, умело перескакивая с метро на электрички. Мы умираем от смеха, понимая, что вручить цветы по прибытию так никому и не удастся. Ты с Гребенкиным приехал из экономии на поезде, подарив соседям по купе неделю радости общения с тобой. Увидев тебя, мы смеяться перестаем…

-У меня родилась мировая девка! Наталья! Глазищи! У нее со мной – одно лицо. Тебе когда рожать? На мой день рождения никак не успеешь? Но хотя бы назови его моим именем. Мне некогда…

Лара, говорит с тобой резко, не скрывая неприязни к тебе и боли за меня. Спустя месяц, получив стипендию, Лара с Олей опять едут в Москву на премьеру спектакля в театр Марка Захарова. Мы смеемся, чеховских «Три сестры» из одной комнаты общежития все время рвутся: «В Москву! В Москву!» Я прошу Лару сходить в Щуку и передать для тебя деньги. Зная тебя, догадываюсь, что деньги давно кончились, а выпить хочеться по-прежнему. Лара, не пощадив чувств беременной подруги с горечью высказывает мне все, что думает. Но деньги тебе передает. Вернувшись в Ленинград, она говорит с горечью:

-Я спросила у него, а любит ли он кого-то?
-Дочь он свою младшую любит.
-Сказал, что есть человек, к которому и он летает.
-Правда?
-Он врет. Такие не летают!

Через неделю от тебя приходит короткое письмо.

“Ты всегда была изобретательна в способах унижения меня. Не жди, не встану в позу оскорбленного. Просто стыдно и все. Будь здорова. Ты обязательно найдешь себе хорошего парня. Ты этого достойна.»

Оставшиеся до родов месяцы, в одиночестве, обнимая свой живот, я вспоминала нашу встречу. Тогда я страдала от того, что я не с тобой и совсем не понимала, что на этом свете я уже не одна.

После академки с годовалой дочкой я вернулась на очное отделение в институт. Мама сообщила, что помогать мне не собирается, так как у меня есть муж. С мужем мы развелись в 1981 году за четыре года до рождения Леночки, сохранив дружеские и сексуальные отношения. Жить вместе долго мы не могли. Он подавлял меня, превращая за короткий срок в свою тень. Он был обеспеченным человеком, работая в нескольких местах художником – дизайнером. У него был дом, который он выстроил своими руками, машина и в голодное перестроечное время наш холодильник был всегда заполнен продуктами. Мне оставалось быть просто его женой. Ни на что большее я претендовать не могла. Политика была неизменной. Обеспечивая меня материально, он не понимал, что же еще его жене может быть нужно:

-Ты хочешь праздника восьмого марта? Сделай все седьмого и отдыхай!

Леночка родилась и провела в доме моего бывшего мужа первый год своей жизни. Он был против того, чтобы я продолжала учебу и дал мне первого сентября две недели на то, чтобы перевестись на заочное отделение. От мужа ушла не оглядываясь, погрузив дочку в коляску и набив спортивную сумку детскими колготками и теплыми костюмчиками. Уже на вокзале мы дополнили свой багаж роскошным оранжевым горшком в форме бегемота. Лене бегемот поначалу не понравился, но, быстро поняв, что неудобства в ее крошечной жизни только начинаются, она сделала красочного зверя своим другом.

Сентябрь 1986 года

Мой астенический вид перешел в остро дистрофический и при росте 175 сантиметров вес упал до сорока восьми килограммов. Из общежития гнали – с детьми жить было нельзя. Проживание с детьми было разрешено лишь через год. Каждой мамочке нашли по комнате после того, как доведенная до отчаяния студентка, выбросилась из окна вместе с грудным ребенком. Она повисла на дереве и осталась жива, а ребенок разбился.

Я пыталась найти выход. На Площади Мира сдавали квартиры. Стоял петербурско-промозглый вечер. В сентябре рано темнело, делая серые здания на площади угрюмыми и безучастными. Моя кроха покорно сидела в продуваемой всеми ветрами коляске. Рынок жилья представлял собой достаточно мрачное зрелище. Владельцев лишней жилплощади было явно меньше, чем нуждающихся в ней. Поэтому я ощущала себя лошадью, которой только что в зубы не заглянули. Тетеньки, завидев коляску, сквозили взглядом мимо меня. В конце концов, возле меня остановился мужичонка жалкого и неухоженного вида. Он искал себе квартирантку, которая при незначительной квартплате оказывала бы ему и все остальные услуги. Ребенок бы служил гарантией ее ежевечернего присутствия. Откровенный в своей циничности, плохо зарабатывающий, ущербный мужик около пятидесяти лет. И я была почти согласна, поскольку, куда бы я ни поворачивалась в тот момент – кругом были глухие стены. Не любя себя в то время, я безумно любила свою девочку. Это нас и спасло.

Когда наконец место в яслях мной было выхожено и выпрошено – мы с дочуркой зашли в размещенную в подвальном помещении ясельную группу. На крошечных стульчиках неподвижно сидела группа закутанных бледных маленьких питерских старичков.

-Вообще-то у нас двадцать детей. Но сегодня только шесть – остальные болеют.
-Она у меня просится на горшок.
-Не имеет значения. У нас никто не просится.

В переговорной кабине междугороднего телефона я умоляла маму взять Леночку до Нового года. А там я что-нибудь придумаю. Мама, забрала внучку после двухмесячного петербургского заточения в яблочный белгородский край.

На моих руках хватит пальцев, чтобы перечислить сколько раз за свою жизнь я обращалась за помощью к Богу. Доведенная до полного отчаяния, в ту ночь я просила сил не для себя, а чтобы хватило их вырастить дочку. Окончить институт, получить работу и обеспечить ребенка. Обессиленная за ночь, утром я зашла к Мастеру на индивидуальные занятия по режиссуре. С порога сообщила, что институт я оставляю, так как совместить роли матери и студентки не представляю возможным. Валентин Михайлович Ковалевский, ленинградец, сын русского офицера, человек глубокой порядочности. Он был женат на красавице-актрисе, старшей его по возрасту. Роскошная блондинка с фиалковыми глазами была капризной и манерной от уверенности в безграничной любви своего мужа. Детей у них не было. В то утро Валентин Михайлович нашел для меня особые слова. Они потом не один раз спасли меня.

-Ты русский человек. А русские люди всегда помогут друг другу. Иди, устраивай свои дела. Я добьюсь для тебя любого расписания. Разрешения на кафедре ставить преддипломный спектакль в твоем городе, чтобы ты смогла быть с дочерью.

Он действительно сделал для меня все, что обещал, с этого момента я всегда чувствовала его отцовскую заботу, которой мне так не хватало после гибели папы. Я вытащила себя ноябрьским полуднем из учебного корпуса и начала медленное движение от Исаакиевской площади к площади Мира. А там неохотно втиснулась в вагон метро. Мне хотелось никогда не добраться до дверей своей комнаты, и я прилагала все усилия, чтобы преодолевать это расстояние как можно дольше. Вахтерша, которую мы называли «Ягодкой» за вредность, окликнула меня. Оглядывая с придирчивой ненавистью, она сообщила, что гость, ожидающий в комнате, должен покинуть общежитие до 22.00.

-У меня гость?
-Да. Вот паспорт.

Я смотрела на фотографию, на фамилию и сознание отказывалось принять, то, что я видела. На меня смотрел Ты! Это был день, с которого я начала верить в чудеса.

10 ноября 1986 года

Ты ждал моего прихода несколько часов. Бесконечно пил и пил чай с Оленькой и Ларой, которые сильно переживали за меня и от того очень тебя не любили. И я отчетливо помню, как я влетела в комнату, и твой взгляд, и потом каждую секунду из двадцати одного дня, которые ты провел со мной в тот приезд! Мне было жаль тратить время не только на сон и еду, но даже на дыхание, так как оно отвлекало меня от тебя. Я впитывала близость с тобой каждой клеточкой, понимая, что моя просьба была услышана, и мне дано это время в виде исключения, чтобы напитаться силой на целую жизнь без тебя, которая ждала меня впереди.

В день твоего отъезда горький комок в моем горле никак не сглатывался. Я не могла говорить и старалась не разреветься. Когда до выхода в аэропорт остался час – ты взорвался.

-Я никуда не поеду. Кто меня там ждет? У меня там кроме халата нет ничего! Я останусь с тобой и буду счастлив! Я буду жить за этим шкафом. Буду работать официантом, проституткам в барах водку подносить. Но я буду с тобой! Я хочу остаться!

Ты смотрел на меня. Я молчала. Внутри меня были острые ледяные иглы, которые нанизывали все мои внутренности, вызывая жгучую боль. Хотела ли я чего-нибудь больше, чем быть с тобою рядом? Чего мне стоило в тот момент не шагнуть к тебе, не обнять тебя, не попытаться стать счастливой. Ты ждал моего ответа. Напротив меня стояла твоя маленькая дочь. Я боялась смотреть ей в глаза. За ней стояли твоя старшая и приемная дочки, за ними жены… Они все имели право на твое возвращение. У меня этого права никогда не было. Моя судьба с циничной улыбкой вытянулась у тебя за спиной, не сомневаясь в том, что произойдет в следующую минуту. Из резинового рта я с трудом выдавила.

-Нам пора в аэропорт.

Ты лег в одежде на кровать и стал рассматривать потолок. Не отрывая застывшего взгляда от лампочки, ты невыразительно сказал:

-Ты не провожай меня до аэропорта. Давай здесь простимся.

Сразу после этих слов, ты взял вещи и молча вышел из комнаты. Меня, с закушенной подушкой в зубах через какое-то время найдет Ларка. И закричит:

-Что же с собой делаешь?

Спустя много лет после нашей встречи я наконец-то спрошу тебя.

– А как ты ко мне относишься?
-Как к своему детству, Маша.

img_sv011Переболев всеми детскими болезнями ненависти, эгоизма, разочарования я научилась видеть в своей судьбе лишь счастливые мгновения становления и взросления. Встретившись с тобой, я взлетела на невиданную высоту. Падение было болезненным. Но лишь благодаря нему, я научилась жить, ничего не боясь. Падая – вставать. Зная, что такое счастье, на меньшее уже не соглашалась, поэтому и хватило сил выстроить дорогу в небо, научиться летать, наполняя светом встречи с тобой каждый прожитый день. Касаться и лететь! Из картонных билетов на поезд в Москву и на самолет в твой город я выстроила игрушечный многоэтажный домик, где поселилась моя надежда. Я жила от встречи к встрече, обесценивая время между ними. Четыре года я ездила и летала, чтобы провести с тобой несколько мгновений, день, два. Моя наивная школьная вера в то, что два путника выйдя из пункта А и В, встретятся обязательно, со временем растаяла в море реальности. Пришло понимание того, что две судьбы стремительно развиваясь во времени не обязательно должны пересечься! Я пыталась найти логичный ответ на вопрос, почему же я выбрала именно тебя. Ответа не было. Никто в этой жизни не делал меня настолько счастливой и настолько несчастной, причем без всякого труда и за считанные мгновения… Я отказываюсь определять чего же было больше. Острота чувств очень часто набирала несовместимые с жизнью высоты.

Справляя в одиночестве приход 1988 года, я даю себе обещание начать новую счастливую жизнь, где не будет тебя. Через пять недель, не выдержав испытания новым счастьем, я набираю твой номер телефона. В трубке тихий голос.

-Ну, куда ты пропала. Я чуть без тебя не умер. Ехал в поезде и подумал, что больше тебя не услышу. У меня заболело сердце, и я чуть не умер.

Март 1987

20 марта 1987 года

Я прилетела к тебе на премьеру. “Сорок первый”. Дом Актера. Первый серьезный спектакль в твоей творческой биографии. Счастливое лицо твоей жены. Рядом значимая теща, две твои дочки с трогательными бантиками. Актриса играет не щадя себя. Нутром чувствую, что она влюблена в тебя по уши, но безответно… Герой не дотягивает. Это старт. Успех придет позже.

-Куда ты делась после спектакля? Я все оббегал. Не для того же ты прилетела, чтобы не прийти на мою премьеру.
-Я вышла из зала первой. Зачем мне было оставаться?
-Но хотя бы в глаза мы могли взглянуть друг другу?
-На тебя было больно смотреть. Ты ликовал от радости. Я почувствовала себя инородной! Бессмысленной. Ты в кольце своих близких и успеха.
-Маша, а я могу быть счастлив без тебя?..
-Я знаю, что ты отмечал премьеру у себя дома. Мне хотелось зайти в подъезд и выброситься из окна…
-Тогда вообще ничего не надо!!! Если это так, то ничего не нужно! Все! Мы заканчиваем на этом! Достаточно!!!

На следующий день мы прощались в ресторане. Ты с аппетитом съел свою порцию говядины с черносливом. Потом, заметив, что я, как обычно, не притрагиваюсь к еде, умял и мою. Утром я улетала, и поэтому ждала каких-то слов, которых быть не могло. Ты увлеченно читал мне фрагменты из сказки Леонида Филатова про «Федота стрельца», вкушая удовольствие от понравившихся строчек. Тебя огорчало, что я не разделяю твоей литературной влюбленности. У меня появилось в тот момент чувство, что ты пережидаешь мое присутствие. Мужество изменило мне и захотелось уйти из иллюзорной жизни в реальность. А на прощание услышать от тебя теплые слова, которые бы грели мою память. В пустом ресторане ты талантливо и вкусно читал стихи Филатова.

Поздно ночью ты ушел от меня. И тут накатило грязное, жадное, мелкое и истеричное, затмившее прошлое, настоящее и будущее. Остались только ярость и желание все уничтожить между нами. Прошедшие три года казались ошибкой идиотки и возможность обрубить все – единственным спасением. В считанные минуты я оказалась у твоего дома. В светящемся кухонном окне мелькала голова твоей жены, обмотанная полотенцем. Я шагнула без колебания в темноту подъезда.

Ты не знаешь, кто в эту ночь выстелил ступеньки льдом? Я знаю!

Не почувствовав боли от падения, я быстро поднялась. Мое длинное белое пальто было залито кровью. Сердобольный частник, не пожалев салона машины, довез меня обратно. Выслушав мой нехитрый рассказ с сочувствием, он категорически отказался взять деньги. За эти годы шрам на подбородке стал едва заметен, но предостережение осталось навсегда.

Апрель 1987

Три дня в Москве пролетели незаметно. Мы попрощались на мартовском Арбате, переполненном солнцем, счастливым ритмом и молодостью. Но через час, ты врываешься в комнату. Желая проводить мой поезд, ты сбежал с занятий.

-Машка, иди сюда. Перестань собирать вещи. Сядь ко мне на колени и слушай. Я должен сказать тебе самое важное. Я тебя люблю. Не суетись больше. Я тебя люблю.

Май 1987

Мы стоим на раскаленном солнце Калининском проспекте.

-Маша. Уезжай и не возвращайся. Мне это не нужно. Неинтересно.
-Я всегда буду любить тебя и через пять, десять и пятнадцать лет.
-Мне это не нужно. Ни сегодня! Ни через пять и пятнадцать лет!

Хорошенькая брюнетка роет землю в нетерпении, ты быстро уходишь к ней, не оглядываясь. Ко мне подходит попрощаться Гребенкин.

-Саша, ты прости, ради бога, все это на твоих глазах.
-Большая любовь рождает большое уважение, запомни это, дорогая. Береги себя.

Июнь 1987

Меня вызывают из аудитории, где вся группа стоит перед сдачей экзамена. На лестнице – ты.

-Умеешь прожить паузу. Хорошая актерская реакция. Не притворяйся, что не знала, что я в Ленинграде.
-Я не знала.
-Не верю.
-Я стараюсь не общаться с теми, кто мог бы мне сказать о том, что ты приехал. Давно в Питере?
-Три дня.
-Три дня и ты смог ко мне не зайти?
–Как видишь, не смог. Я ждал, что ты сама появишься. Пойдем отсюда.
-У меня экзамен.
-Пойдем. Сдашь в другой раз.

Я никогда не знала, какое развитие наши отношения получат в следующий раз, поэтому всегда мысленно прощалась с тобой навсегда. Я всегда улетала из твоего города навсегда, навсегда ругалась, навсегда оставалась. Сжатость во времени не позволяла спутать мнимое с подлинным, временное с вечностью.

Сколько раз я как-то выстраивала подобие отношений, училась улыбаться кому-то другому, и вдруг открывалась дверь, и рядом с тобой рассыпались в песок все планы. Того, кто казался близким вчера, я с трудом узнавала на улице. Хорошо зная, что такое боль, я пыталась облегчить чужую и тем самым еще больше усугубляла ее.

Но любому терпению приходит конец, и все приходит в свое время!

29 сентября 1987 года

Подчиняясь гипертрофированному чувству долга Риммы, я притащилась на концерт рок группы “Авиа”. Моей мечте добраться в общежитие до одиннадцати часов, пока не отключат душ, не дано было опять сбыться только благодаря тому, что у моей подруги была совесть. Римма пыталась пробудить у меня это, крепко заснувшее по отношению к учебе, чувство. Не щадя мрачных красок она старательно рисовала картину завтрашнего заседания Рок-клуба, где мы должны были обсуждать выступление и этого ростка рок-культуры Ленинграда. Благодаря многолетней практике обладателя «входных» по студенческому билету, я, в состоянии глубокого раздражения войдя в концертный зал, безошибочно вычислила два свободных места в четвертом ряду. Абсолютно уверенная в ответе, я дежурно спросила у сидящего с краю, упакованного в кожу молодого человека.

-Эти места свободны?

-Да.

Молодой человек ответил растерянно, и нам стало понятно, что он-то ходит в концерт исключительно по билетам с местами. Сразу же после получения ответа мы комфортно разместились в креслах, достали блокноты, сделали наброски по сценографии, чем вызвали еще большее удивление соседа. На этом испытание для него не закончилось. Римма решила заодно провести “социальный опрос» населения во время шоу и стала приставать к нему с вопросами. Я пыталась одернуть подругу, заранее зная, что мои попытки ни к чему не приведут. Молодой человек оказался еще и хорошо воспитан. После финальных непродолжительных аплодисментов он задал вопрос интеллигента – «не проводить ли нас?» Настал момент моего ликования, я могла хоть чем-то насолить Римке за потраченное впустую время. Поэтому, неожиданно для них двоих я открыла рот и сказала единственное слово за весь вечер.

-ДА!!!

Из-под шапки волнистых волос на меня с удивлением смотрели глаза моих будущих сыновей.

Эпилог

Из твоего письма

… «…там за шкафом живет сверчок-не сверчок, а такое умное существо, которое умеет очень сильно любить. Но если “оно” и дальше так будет любить (а, следовательно, умнеть: примечание автора для молодой матери, стремящейся остаться в девках), то скоро и этот недостаток превратится в слона и с криком: ” Довольно плодить несчастное население несчастной планеты”, пристроится в хвост пролетающей мимо кометы 98321484 и, пользуясь разряженной атмосферой, уйдет за горизонт в поисках иной, более человечной морали. …

Когда я шел по кромке Дворцового моста, накалывая на шпиль Адмиралтейства и Петропавловки поочередно свой жадный и жирный глаз, я мечтал. В мечтах моих я видел людей в черном и белом, кое-кто в метро. Но все все, даже те, кто в метро были в ужасе, от того, что умрут и не узнают того чувства, которое испытываю я, общаясь с тобой. (Пожалуй, сильнее я сказать не могу. Поэтому заканчиваю на данную тему.) …

Все, что наполняло меня в Ленинграде выброшено на городскую помойку, и даже вороны этого не жрут. А кругом уже почти Новый год! У нас мороз –38С. Скорей бы Новый год. Сидеть у телевизора (ноги в тепле) и пить вино. И сам черт не узнает, о чем я буду думать. А я буду думать! А я буду думать! А я буду думать о тебе… имеется в виду о нас и об этом, ну… помнишь,.. от чего это… ну там за шкафом…»

27 декабря 1986 года.